Павел Шумилкин – Выживший (страница 15)

Они отъехали от горящей фермы достаточно далеко, чтобы запах гари сменился запахом сырой земли и хвои. Нашли относительно безопасное место – поляну у высохшего ручья, скрытую от дороги частоколом полумертвых сосен. Решили остаться на ночь. Рисковать, ехать в темноте с полупустым баком, больше не было сил.

Лукас развел небольшой, почти бездымный костер. Эрнест достал из своего рюкзака спрятанную на самый черный день полупустую бутылку дешевого бурбона. Этикетка была давно стерта.

– За гибель старого мира, – мрачно пошутил он, делая первый глоток и передавая бутылку по кругу.

Бутылка пошла по рукам. Лукас, сделав добрый глоток, крякнул и уставился на огонь.

– Знаете, а я иногда скучаю по вонючему гаражу, – начал он неожиданно. – По запаху бензина и машинного масла. По дурацким заказам, когда люди привозили тачки, которые проще было списать, и требовали их воскресить. – Он горько усмехнулся. – Казалось, это был пик стресса.

Эрнест, получив бутылку, поддержал тему, глядя на языки пламени.

– А я – по гулу в лекционном зале. По тупым вопросам первокурсников о датах сражений. По ощущению, что ты стоишь перед тридцатью парами глаз и пытаешься объяснить им, почему пал Карфаген или началась Первая мировая. – Он покачал головой. – Я думал, что преподаю им историю. Оказалось, я читал им пророчество. И никто не слушал.

Оливия, сидя рядом с Джеком, тихо добавила:

– А я – по утрам в горах. Когда туман еще не сошел, и ты идешь по тропе, и единственный звук – это твое дыхание и крики птиц. И ты чувствуешь себя… свободной. Не зная, что эта свобода – всего лишь иллюзия.

Они сидели, трое выживших, делясь обрывками прошлой жизни, которую они когда-то считали такой сложной и несправедливой. Бутылка медленно делала круги. Джек молчал. Он сидел, отгородившись от всей невидимой стены, его взгляд был прикован к пламени, но он видел не его.

Внутри него бушевала тихая буря. Каждый их смешок, каждое воспоминание било по нему, как молоток. Он видел не гараж и не лекционный зал. Он видел свою старую, заваленную книгами комнату в общежитии. Слышал грохот музыки из комнаты Оскара, запах дешевой пиццы, которую они заказывали на всех, готовясь к экзаменам. Он видел Дженнифер, корчащую рожицы над конспектом по философии, и Макса, спящего на диване после ночной смены.

Он был просто студентом. Последний курс. Специальность… сейчас это не имело значения. Он думал о дипломе, о поиске работы, о том, как бы наскрести на очередную паршивую машину. Его самыми большими проблемами были дедлайны и нехватка денег на пиво в пятницу.

А потом мир сгорел за один день. И все, что осталось от той жизни – это фотография в его кармане и невыносимая тяжесть на душе. Каждый их смех о прошлом был для него ножом. Потому что их прошлое еще было живо в них. Его прошлое было кладбищем.

– А ты, Джек? – Лукас, разгоряченный алкоголем, нарушил его молчание. – Кем был до того, как стал нашим угрюмым водителем? О чем мечтал?

Джек не ответил. Он просто сжал кулаки, его костяшки побелели. Он чувствовал, как стена, которую он так тщательно выстраивал все эти месяцы, дает трещину. Давит слишком сильно. Слишком много всего случилось за эти дни. Погони, склады со спящими мертвецами, умирающий старик, которого он прикончил… и вот это. Эти безобидные воспоминания, которые жгли его из нутра больнее, чем любая рана.

– Оставь его, Лукас, – тихо сказала Оливия, видя, как напрягся Джек.

Но было поздно.

– Почему? – Джек сказал это так тихо, что его сначала не расслышали. Потом он поднял голову, и его глаза, полые и наполненные такой болью, что от них стало физически холодно, уставились на Лукаса. – Почему ты никого не подпускаешь? – прошипел он, передразнивая. – Ты хочешь знать почему?

Он резко встал – его тень, гигантская и искаженная, заплясала на стволах сосен.

– Потому что люди умирают! – его голос сорвался на крик, эхом раскатившийся по тихому лесу. – Все, кого ты подпускаешь близко, все, о ком ты начинаешь хоть немного заботиться, они умирают! Они оказываются не в том месте и не в то время, их заражают, их съедают, их подстреливают бандиты! И ты остаешься один. Снова. И снова. И с каждым разом ты чувствуешь себя все более… пустым.

Он тяжело дышал, глядя на их шокированные лица.

– Я был студентом. У меня были друзья. Оскар, Макс, Дженнифер. Мы были вместе с самого начала. А потом в один день их не стало. И я… я не смог их защитить. Я просто… выжил. – Последнее слово прозвучало как самое страшное проклятие.

Он не стал рассказывать им историю с подсолнухами. Не стал говорить о последнем патроне в револьвере. Он выплеснул лишь верхушку айсберга своего отчаяния. И этого было достаточно.

Он повернулся и ушел от костра, растворившись в темноте за пределами круга света, оставив позади себя гробовую тишину и троих людей, которые впервые увидели не холодного циника, а израненного парня, который просто боялся снова потерять тех, кто был рядом.

И в этой тишине они поняли, что его молчание и недоверие – это не сила. Это крик о помощи, заглушенный настолько глубоко, что он стал похож на равнодушие.

Джек залез в кабину пикапа и захлопнул дверь, отрезая себя от мира, от их жалостливых взглядов. Глупо. Это было так глупо – сорваться, вывалить на них эту боль. Теперь они будут смотреть на него как на хрупкое стекло. Слабого. А слабые в этом мире долго не живут.

Он уронил голову на руль. Прохладная пластмасса прижалась ко лбу. Внутри все горело. Стыд, ярость на самого себя, и та самая старая, знакомая боль, которую он только что выплеснул наружу.

«Молодец, герой. Напугал их. Думаешь, им сейчас легче? Они теперь думают, что тащат с собой сумасшедшего».

Он сжал веки, но вместо тьмы увидел лица. Оскар, который всегда находил выход из любой ситуации, кроме последней. Дженнифер, которая верила, что все будет хорошо. Макс, который мог починить что угодно, но не смог починить их сломанные жизни.

«Вы бы посмеялись надо мной сейчас. Увидели бы, во что я превратился. В какого-то… озлобленного урода, который боится собственной тени».

Он провел рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Стена рухнула. Все, что было за ней, вырвалось наружу, и теперь не было сил снова ее выстроить. Он чувствовал себя голым и беззащитным. И это было страшнее, чем любая орда зомби.

Прошло полчаса, может, больше. Он так и не смог уснуть, в голове крутились одни и те же мучительные мысли. Вдруг дверца со стороны пассажира тихо приоткрылась. Он не пошевелился, не поднял головы.

Оливия молча села на соседнее сиденье и захлопнула дверь. Она не говорила ничего. Не пыталась утешать словами, которые все равно ничего не значили. Она просто сидела рядом в тишине, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием и треском догорающего костра снаружи.

– Я не слабый, – хрипло проговорил он в руль, не глядя на нее.

– Я знаю, – тихо ответила она.

– Я не хочу, чтобы меня жалели.

– Никто и не жалеет.

Он наконец поднял голову и посмотрел на нее. В полумраке кабины ее лицо было спокойным. В ее глазах не было ни жалости, ни страха. Было… понимание. Такое же глубокое и бездонное, как его собственная боль.

– Просто… трудно иногда, – выдохнул он, и это прозвучало как самое тяжелое признание в его жизни.

Оливия кивнула.

– Знаю.

Она не двинулась с места, не попыталась его обнять. Она просто была рядом. Была якорем в бушующем море его мыслей.

И тогда случилось то, чего он не позволял себе никогда. Силы окончательно оставили его. Голова сама, без его воли, склонилась и упала ей на плечо. Он ждал, что она отстранится, что он почувствует неловкость. Но она лишь поправила положение, чтобы ему было удобнее.

Ее плечо было узким, костлявым. Но оно было реальным. Теплым. Живым. Запах дыма, пыли и чего-то простого, человеческого, доносился от ее куртки.

Напряжение, сжимавшее его все эти месяцы, стало медленно, по миллиметру, отступать. Веки налились свинцом. Монологи в голове стихли, уступая место благословенной, пустой тишине.

Он не помнил, когда уснул. Впервые за долгое время его сон был без кошмаров. Это был просто побег от реальности в тихую, темную гавань. И он знал, что якорь, который удерживает его там, – это хрупкое, но несгибаемое плечо девушки, которая, казалось, поняла его без единого слова.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. УТРО ПОСЛЕ

Джек проснулся от того, что луч утреннего солнца упал ему прямо на лицо. Он лежал, сгорбившись на пассажирском сиденье, его шея затекла, а в плече отзывалась тупая боль. Он медленно открыл глаза и на секунду не понял, где находится. Потом все вернулось: пикап, лес, вчерашний вечер… и Оливия.

Он резко выпрямился. Соседнее кресло было пустым. На нем лежала сложенная в несколько раз его же куртка, которую она, видимо, подложила ему под голову, когда он сполз с ее плеча.

Стыд и неловкость накатили с новой силой. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть следы сна и собственной слабости. «Идиот. Полностью потерял лицо».

Он вышел из машины. Утренний воздух был свежим и холодным. Лагерь уже сворачивали. Лукас гасил костер, засыпая его землей. Эрнест складывал свои вещи в рюкзак. Оливия, стоя спиной к Джеку, наливала воду из канистры в походную кружку.

Она обернулась на звук шагов. Их взгляды встретились. Джек приготовился увидеть жалость, неловкость или, что хуже, насмешку.