Павел Шубин – Собрание сочинений. Том II. Стихотворения, напечатанные в периодике и найденные в архивах; заметки, статьи (страница 2)

Пусть На полпяди земли родной Ляжет, как рожь в зажим, Нами положенною ценой Мяса его аршин! …Вот и ударили прожектора, Целься, товарищ, верней. Пора!

Не сравнивая качества двух соприродных стихотворений, отметим куда менее дидактичную и, при всей предметности и физиологизме, более романтически-возвышенную манеру Шубина.

Впрочем, публицистические и, современно выражаясь, мотивационные тексты в его военном корпусе – всё-таки, повторимся, редкость. Основные жанры Павла Шубина – журналистские, военкорские, это репортаж и очерк (где все ситуации совершенно реальны, и имена-звания героев абсолютно подлинны, Шубин использует художественность как средство и дальше в статусе не повышает), но практически всегда с привлечением надличностных ландшафтов и стихий, сделанные на крайних, хотя и контролируемых, эмоциях.

У Шубина градус ненависти к врагу явно превышает регламентированный государством и подходит почти к ветхозаветным уровням – и привычная советская лексика странным образом метафизические обертоны подчёркивает:

Отметим, товарищ, атаками день годовщины, Телами бандитов устелем леса и лощины! Пусть немки не молятся: к ним не вернутся мужчины, — Их горе сгорбатит, и слёзы им выжгут морщины! <…> Так пусть же везде будет враг наш настигнут и найден, Пусть гнев наш карающий будет, как штык, беспощаден, Бесславна кончина отмеченных свастикой гадин, И хрип их предсмертный для нашего сердца отраден! <…> …Размахнись, рука, бойчее, С яростью моею в лад, Размозжи немецкий череп, Тульский кованый приклад! Вскинул немец парабеллум, Только я махнул быстрей, Только снег под светом белым Враз от крови запестрел.

Шубин вообще-то литератор достаточно целомудренный, сформировавшийся в советские поздние 1930-е с их культом традиций и семейных ценностей, в военной обстановке отказывается от всяческих табу:

<…> …Трёхлетний карапуз К избе зажжённой Бежал, Услышав материнский крик, — И вот он – тёплый, Голубино-белый, Прикрыв глаза Ручонкой неживой, Лежит, Прижавшись к ели обгорелой, Раскроенной об угол головой… <…>

По сути, весь военный корпус Павла Шубина – боевая сага – с воспеванием походов и подвигов; герои умиротворяются монументальной археологией войны, когда вражеские трупы врастают в ландшафт и остаются там навечно.

Бьём врагов неделю и другую, Рубим, как болотную кугу их. – Глянь, боец, и позабудь усталость: Много ли их на́ поле осталось? — Поглядел он и ответил: «Много! Выстлана их трупами дорога. Может – двести тысяч, может – триста, От убитых немцев степь бугриста…» – А живых-то велика ли стая? – А живых я пулями считаю!

Уместно задаться вопросом: откуда у советского поэта Павла Шубина вообще возникают мотивы, столь близкие боевым гимнам викингов раннего Средневековья? Ключевая версия почти на поверхности: весьма начитанный Шубин, безусловно, знал одическую поэзию XVIII века, самой крупной величиной которой был Гавриил Державин. Для Гаврилы Романовича характерна своеобразная метафизика хаоса, цветущей сложности, когда христианское сознание мирно соседствует с античной и племенной мифологией, когда легендарный Рюрик встречает в Валгалле православного полководца Суворова.

<…> Так он! – Се Рюрик торжествует В Валкале звук своих побед И перстом долу показует На росса, что по нём идет. «Се мой, – гласит он, – воевода! Воспитанный в огнях, во льдах, Вождь бурь полночного народа, Девятый вал в морских волнах, Звезда, прешедша мира тропы,