Павел Шубин – Собрание сочинений. Том I. Поэтические сборники (страница 11)

Есенин много прожил в Петрограде, но не оставил, в отличие от Шубина, никакого «ленинградского текста», кроме разве что «Воспоминания» 1924 года, в то время, как у Шубина Ленинград – одна из ключевых тем наряду с казачьей, степной, наряду с орловской, наряду с карельской, наряду с владивостокской (и это не конец и даже не середина списка).

То же самое характерно и для Корнилова, и особенно для Васильева – у которого, как и у Шубина, наблюдается нарочитая географическая щедрость, присутствует и московская тема, и казахская, и казачья (степная), и владивостокская (морская), и сибирская, и много ещё какая.

И те метафорические ряды, что последовательно выстраивали Корнилов, Васильев и Шубин, иной раз делают их стихи родственными до степени смешения.

Борис Корнилов:

Всё цвело. Деревья шли по краю Розовой, пылающей воды; Я, свою разыскивая кралю, Кинулся в глубокие сады.

Павел Васильев:

Сначала пробежал осинник, Потом дубы прошли; потом, Закутавшись в овчинах синих, С размаху в бубны грянул гром.

Павел Шубин:

Там ведут свои стаи на плёсы Голоса лебедей-трубачей, И бегут по лощинам берёзы, Словно вестники белых ночей; <…>

У одного – деревья идут по краю воды, у другого – осинник убегает, прячась от дождя, берёзы бегут по лощинам. И как же это всё зримо, как прекрасно.

Животное чувство языка, животная, кровная метафорика роднит всех троих, и объяснение тому, пожалуй, самое элементарное: в детстве у всех троих – ну или у их соседей точно – скотина в доме жила, они знали её тепло и запах, они выбредали из своих изб к первой зелени и радовались ей, как живой, потому что она несла жизнь – и человеку, и зверью. У них общая зрительная, слуховая, обонятельная память.

Борис Корнилов:

Мы ещё не забыли пороха запах, мы ещё разбираемся в наших врагах, чтобы снова Триполье не встало на лапах, на звериных, лохматых, медвежьих ногах.

Павел Васильев:

У этих цветов был таинственный запах, Они на губах оставляли следы, Цветы эти, верно, стояли на лапах У чёрной, подёрнутой страхом воды…

Павел Шубин:

А ночь всё плывёт и плывёт. Только глухо бормочет Река, выползая на мягких, на бархатных лапах, Из старого русла. Да первый взъерошенный кочет Горланит и гасит огни в керосиновых лампах.

Ожившая природа (когда деревья ходят или бегут; река не только разговаривает, но и боится; и вместе с тем река, цветы, а то и людские сообщества имеют лапы) ведёт себя схожим, «животным» образом всюду, куда бы этих поэтов ни заносила судьба.

У Корнилова на дыбы встаёт вода, у Васильева дождь идёт горлом, у Шубина вздыбливается солёный морской ветер.

Борис Корнилов:

За кормою вода густая — солона она, зелена, неожиданно вырастая, на дыбы поднялась она…

Павел Васильев:

Да, этот дождь, как горлом кровь, идет По жестяным, по водосточным глоткам, Бульвар измок, и месяц, большерот. Как пьяница, как голубь, город пьёт, Подмигивая лету и красоткам.

Павел Шубин:

На серую бухту туманы ложились От Чуркина мыса до самой губы, С полно́чи росли, поднимаясь, приливы И ветер солёный вставал на дыбы.

И такая словесная щедрость у всех троих! Как будто сам язык им по-женски отдался, по-звериному оказался предан, податлив и мягок – как глина в умных руках.

Даже если самым знающим людям прочитать эти стихи и спросить, чьё это – Корнилова, Васильева, Шубина, – уверен, большинство задумается:

И снова ночь дотла сгорела, А я и не заметил – как? Гроза, Стрельнув из самострела, Сползла на брюхе в буерак,