Павел Широков – Хроники Энска (страница 8)

И наконец в один прекрасный вечер после теплого вечернего дождичка то ли звезды так встали на ясном июльском небе, то ли напряжение в Великой Пустоте достигло апогея, то ли самой Светловой что-то наконец «показалось». Только когда в этот раз Саша-радист объявлял белый танец, Светлова встала со своего места на лавочке напротив, где она всегда садилась с подружками, а Данька почему-то думал, что он подальше от нее и незаметен, прошла через всю танцплощадку, и подошла прямо к нему, и… Протянула руку! К нему!!!

В этот самый момент, пока она грациозно шла через всю, как ему казалось, пустую, огромную как Вселенная, танцплощадку, словно плывя в космическом пространстве… с ним что-то случилось. Сердце бешено колотилось. Ему показалось, что все, абсолютно все, смотрят на него, и эти взгляды сжигают его заживо. Он на секунду замер в оцепенении, как будто раскрыта его страшная тайна и сейчас его будут судить. И казнят.

«Нужно бежать!» – стрельнуло в голове, и, ни на кого не глядя, Данька вскочил и ломанулся прямо через кусты, бегом в темноту, по направлению к корпусу второго отряда. Очнулся он уже у двери спальной палаты мальчиков, и первая мысль его была: «Что теперь будет?» Но думать об этом уже было слишком невыносимо. Он быстро разделся и лег в постель, укрывшись с головой. Минут через пять за ним в палату вбежал Пашка, а следом вожатая Людочка.

– Дань, Данила, – позвал тихо Пашка, потрогав Даньку за плечо.

– Кораблев, ты уже спишь? – спросила Людочка.

– Спит, – твердо ответил Пашка.

И они вышли из палаты.

«Что же будет завтра? – с ужасом думал Данька. – Бл-и-и-ин, вот дурак, ду-урак, блин!»

Он не слышал смеха за спиной, не видел ни одного косого взгляда. Это все он сам себе накручивал, надумывал.

Он притворился спящим и боялся, что сейчас войдут пацаны и будут его обсуждать, издеваться над ним. Но когда все вернулись, то стали привычно готовиться к отбою, никто на него не обратил никакого внимания.

На самом деле в лагере никто никогда не запрещал уходить с танцплощадки, и мальчишки и девчонки ходили туда-сюда и даже бегали иногда вокруг деревянной, дощатой эстрады и даже забегали к Саше-радисту в рубку, чем постоянно его злили. Музыка звучала достаточно громко, так, что действительно приходилось иногда кричать, чтобы тебя услышал сосед по лавочке, особенно если вы сидели рядом с колонками. Все, кто были в тот момент на площадке, были заняты самим действом, то есть танцевали, и свидетелей панического бегства Даньки было всего несколько человек. Друг Пашка, который сидел рядом с ним, на лавочке, Светлова Женька, которая не поняла, что произошло, пара ее подруг из нового заезда и вожатая Людочка, которая решила, что у него понос. И еще один человек – Ларка, которая танцевала белый танец с какой-то девчонкой, тоже из первого отряда, тоже некрасивой, и случайно увидела эту сцену.

Пашка опешил от такой странной реакции друга, так как сначала он засмотрелся на Светлову, думая, к кому она идет, а оказалось – к Кораблеву, а потом на Кораблева, который рванул ни с того ни с сего через кусты. Все произошло настолько быстро, что Светлова даже не успела удивиться такому странному поведению парня. Она, пожав плечами, повернулась и взяла за руку Васильева, который тоже обалдел и не успел ничего сообразить, а Светлова Женя уже вывела его в центр танцплощадки, и он вынужден был обнять ее за талию, но старался держаться от нее на пионерском расстоянии.

А Пашка побежал за Данькой, сам не зная зачем. Он все понял. Но как и что надо сказать и вообще что говорят в таких случаях другу, он не знал и поэтому просто побежал за ним. Вожатая Людочка скорее педагогическим инстинктом, нутром почувствовала что-то, но решила, что это дизентерия, не дай бог, и, убедившись, что все нормально, ребенок перевозбудился и ему нужно отдохнуть, вернулась к Сергею Александровичу и сказала, что все в порядке.

Танцы закончились, все разошлись по корпусам пить вечерний кефир и спать, спать по палатам. Ровно в двадцать два тридцать. Саша-радист поставил «Отбой!», и лагерь погрузился в тишину и темноту. Пашка принес кружку кефира и поставил Даньке на тумбочку.

– Дань, а Дань, – позвал он его шепотом.

Данька молчал. Он лежал лицом к батарее, укрывшись с головой. Словно спрятался от всего мира. Но Павла он прекрасно слышал.

– Дань, ты чё, в Светлову втюрился? – почти язвительно, как умел только он, кольнул в самое живое.

– Да ничё я не втюрился, – вскочил на кровати Данька и резко повернулся к Павлу.

– На вот, сухариков с кефиром поешь, я специально на кухню бегал, у тети Шуры выпросил. Из белого хлеба, как ты любишь, – заботливо сказал друг.

Данька послушно взял кефир с тумбочки и захрустел сухарями.

– Ты завтра где убираешься? – задумчиво спросил Данька.

– Я танцплощадку подметаю и за сценой, – ответил тот.

– Давай махнемся, а то мне главную аллею второй раз неохота, – деланно безразлично произнес Данька.

– Давай, мне не жалко, – охотно согласился Пашка.

Конечно, весь ужас происходящего был только в его голове. Но Данька был уверен в том, что завтра весь лагерь будет знать о его позоре. Однако ни на зарядке, ни на линейке, ни потом, когда шла речь о том, кто где будет приводить территорию в порядок, ничего особенного в отношении Кораблева высказано не было, и, когда вожатая Люда распределяла территорию для уборки, Пашка поправил ее, что он поменялся с Кораблевым, сцену и танцплощадку на главную аллею. И все. Данька все же не мог дождаться, когда можно будет взять совок и веник и скрыться с глаз долой, подальше, особенно от карих глаз Светловой. Он был уверен, что теперь «точно все кончено». Женька ходила, как ему казалось, с безразличным видом, и только теперь он понял, почувствовал, что раньше, когда он разговаривал иногда с ней, она ему улыбалась, а теперь, если они и пересекались, то она просто с ним разговаривала, и все. И какая же это разница! До сих пор над ним никто не посмеялся и не пошутил на эту тему. Даже Пашка, а он тот еще гад. И Дэн понемногу успокоился. Нужно было как-то исправить ситуацию, и быстро. Но как?

Тут он вздрогнул от неожиданности, так как был уверен, что он в абсолютном одиночестве. За сценой утром самое пустынное и тихое место, танцплощадка была в самом дальнем углу территории лагеря.

– Ты чего, танцевать не умеешь?

Данька замер на секунду и повернулся на голос. Перед ним стояла «дылда» и «кубинская танцовщица» Ларка.

– Не умею, – ответил Данька. Бояться было нечего, да он уже устал бояться и находился в легкой апатии, вяло реагируя на происходящее. Ларка, жуя травинку, пристально посмотрела на него:

– Это фигня, хочешь научу?

– Научи, – и в его серо-стальных глазах блеснула надежда.

– Ну-у, быстрые лучше всего танцевать треугольником, ставишь ноги так-так и так, теперь то же самое, только выворачивай немного носок. Попробуй.

Данька попробовал. Ларка показывала па, а он повторял за ней, синхронно, она даже пыталась напевать что-то вроде «Санни, ля-ля-ля ля-ля, угу-угу, Санни м-м-м, ай лав ю-у-у!»

– Но вообще-то сначала надо просто считать. Раз, два, три, раз, два, три, раз, два, три…

Данька начал считать, почувствовал ритм шагов и даже слегка расслабился.

– Ну, понял? – наконец, спустя пятнадцать минут, спросила Ларка.

– Понял, а медленный? – осмелев, спросил Данька.

– Медленный есть два варианта, по-пионерски и нормальный.

– Ну-у, это, давай пока по-пионерски…

– Смотри, подходишь вот так, берешь за руку, выводишь в круг, руки на бедра кладешь, вот так, – и она показала, как это все проделывать, и положила руки ему на бедра.

– На ногу мне не наступай, ноги ставишь через одну, одну снаружи, вот так, другую внутри, между моих ног, вот так. Понял? И высоко не поднимай, не топай как слон.

И они сделали несколько па за сценой. Совок и веники валялись в стороне.

– А теперь ты меня так возьми, – серьезно сказала Ларка, и Данька подчинился. Между ними возникла какая-то взаимосвязь. И ему стало жарко. Ладони вспотели. Перед ним с новой силой встала старая проблема, Ларка была почти на голову выше Даньки, и получалось, что смотрел он ей прямо в незастегнутую рубашку в клеточку, ее любимую ковбойку, под которой была только белая кожа и коричневая родинка внизу шеи. И он смотрел на эту родинку и не мог оторваться. Так они топтались без музыки на месте минут пять. Ларка наконец спросила его:

– Ну, понял? Ничего сложного.

Данька очнулся.

– Понял, – буркнул он. И тут же, подумав, что она сейчас уйдет, спросил:

– А это, по-нормальному как, не покажешь? – и сам удивился своей наглости.

– Да это еще проще, – ответила Ларка, – только мне немного неудобно будет, я тебя выше, но все равно поймешь. Смотри… Можно так, – и она положила руки ему на плечи.

– А ты свои положи вот так. Одну сюда, другую выше по спине. Или вот еще вариант, две руки на бедра, пониже чуть-чуть… Это слишком низко, – и она поправила его руки.

– Прижми меня ближе. Да нет, не так сильно. Чуть-чуть. Вот. Это другое дело. Сечешь? Да из тебя великий танцор выйдет, Дань, – засмеялась она. – Пригласи меня сегодня на танец. Пригласишь?

– Приглашу, – Данька был весь мокрый от пота. Но появилась уверенность.

– Ладно, пошла я, а то меня Сергей Александрович заругает, что я отлыниваю. Пока.