Павел Широков – Хроники Энска (страница 7)

А пока «Просто Красивая Девочка» встала ногами на твердую землю, раскинула руки в стороны, расправив спину, плечи и грудь, и произнесла:

– Ух ты, девочки, кра-со-та-а-а! – и пошла за своим чемоданом, а подружки ее о чем-то весело засмеялись.

Как обычно, весело смеются подружки, то ли от нечего делать, то ли действительно весело и жизнь хороша. Данька впервые обратил внимание на одну особенность женской фигуры. Зачем они носят эти, как их… они что, туда мячики подкладывают? Грудь новенькой представляла собой два маленького размера апельсина, которые могли бы легко поместиться в ладони. Но этот факт впервые был отмечен сознанием Даньки именно в таком ракурсе. Грудь у взрослой женщины была естественна, как у вожатой Лиды, например, и это никогда не смущало его мыслей. И хотя новенькой давно уже след простыл, он совершенно четко держал ее образ перед глазами, пребывая в совершеннейшем оцепенении. Из этого состояния глубокой задумчивости его вывел Пашка, хлопнув по плечу:

– Закрой рот, ворона, кишки простудишь!

Данька вздрогнул.

– Ты чё? – удивился Пашка.

– Я? Я ничё, – равнодушно пожал плечами Данька. Он всегда был серьезен. Мысль о новенькой незнакомке его отпустила, но предательски спряталась и притаилась где-то в глубине мозга. Данька напустил на себя безразличный вид, чтобы Пашка, этот болтун, не начал над ним издеваться в своей манере.

Пашка ненавидел девчонок и всегда при случае старался подколоть Ларку, обзывая ее дылдой, оглоблей или за глаза «доска, два соска». Прямо он ей это говорил иногда и с безопасного расстояния, так как можно было огрести по чайнику. Ларка злилась и почти всегда гонялась за Пашкой, чтобы дать ему пендель. Но он бегал быстрее и как-то юрко уворачивался. Так что за первую смену счет между ними был четыре – два в пользу Пашки. Поэтому Данька сомневался, стоит ли рассказывать Пашке про свое впечатление от новенькой «Просто Красивой Девочки». И они пошли вдвоем в корпус. В палате ребята перекинулись в карты в дурака. Начали сдавать третий кон, как вдруг мимо палаты пробежала Светка Примогенова и крикнула в дверь:

– В двенадцать ноль-ноль построение отряда на перекличку!

Данька снова вздрогнул, это означало, что он уже совсем скоро узнает, как зовут новенькую. Пашка это заметил:

– Ты чё?

– Фу, дура, Пургенова, – огрызнулся Данька.

– Давай, сдавай, лапоть, – расхохотался Пашка.

В двенадцать ноль-ноль, перед обедом, вожатая Люда построила своих пионеров и, дав команду «Равняйсь! Смирно!» и отсалютовав, начала перекличку второго отряда. Данька был высок для двенадцати с половиной лет и стоял в строю впереди, по росту. Он был выше новенькой. Очередь дошла до него:

– Кораблев Данила?

– Здесь!

– Широв Павел?

– Здесь!

– Примогенова Света?

– Здесь!

Теперь подошла очередь новенькой.

– Светлова Евгения?

– Здесь! – задорно откликнулась «Просто Красивая Девочка».

«Ее зовут Евгения Светлова – красиво», – подумал про себя Данька.

– Можно тебя называть Женя? – дополнительно спросила вожатая Люда.

– Да, – просто ответила та.

«Итак, Светлова Женя, Женька, Евгения», – Данька поймал себя на мысли, что перебирает ее имя на разные лады. И фамилия у нее была нормальная, даже красивая – Светлова. Не какая-нибудь там Пеньтюхина или что-нибудь в этом роде. Дело было не в фамилии, конечно же, Данька еще не читал тогда Чехова и не мог знать, что в человеке должно быть все прекрасно, и так далее, но он интуитивно тянулся к прекрасному, искал его, его душа искала в природе, в людях, в товарищах. Только он сам еще не мог это нормально самому себе объяснить. А дети часто бывают жестоки и придумывают всякие клички, как Пашка, например, который обзывал Примогенову Пургеновой. Данька был готов встать на защиту Светловой, если это понадобилось бы. Но слава богу, если можно было бы думать о боге советскому пионеру, этого не потребовалось.

«Светлова, вполне себе фамилия. Какие иногда в пустую голову мысли лезут! – разозлился на себя Данька. – Лапоть!»

С этой переклички и началась вторая смена. Данька знал всю программу и мог отлынивать от скучных мероприятий. Но однажды на линейке вожатая Людочка сказала:

– Кораблев, Васильев, Синицына, Светлова – дежурные по столовой.

Четверка отдала салют.

Светлова и Синицына были новенькими, а Данька и Сашка Васильев уже несколько раз дежурили по столовой. Нужно было помогать поварам накрывать столы и потом сортировать грязную посуду, ложки отдельно, вилки отдельно, тарелки и стаканы в разные лотки. А если на обед или на ужин готовили картофельное пюре, то сперва нужно было выковыривать глазки из очищенного картофеля после картофелечистки. На этот дело отрядили Даньку и Светлову, а грязную посуду сортировали Васильев и Синицына.

– Что с ней делать? – спросила у Даньки Светлова, когда они сели перед целой ванной очищенных картофельных клубней.

– Глазки выковыривать, – сухо и деловито ответил Данька. Это был самый первый их разговор.

Данька взял нож и показал Женьке, как нужно выковыривать глазки. Острием ножа, как отверткой, начал он выкручивать черные точки, а потом бросал чистые клубни в большую кастрюлю с водой, стоящую рядом. Скоро выяснилось, что Светлова не была белоручкой и чистила картошку даже быстрее него.

– А давай наперегонки, кто быстрее свою кастрюлю начистит, тому… тому…

– Компот, – поддержал Данька.

– Идет – компот, – согласилась Женка.

Победила Женька. И, как договаривались, Данька за ужином отдал ей свой компот. Она отпила половину и сказала:

– Спасибо, больше не хочу…

Данька везде участвовал, где участвовала Женька, даже стал ходить на танцы вечером. Танцевать он не умел и сидел все время на лавке, в жидкой тени, просто слушал музыку, терпеливо кормил комаров, смотрел на пацанов, которые дурачились и горланили припев «Вотки-най-ду!». Радист Саша, скорее всего, был тайным членом ордена иезуитов, потому что «Вотки-най-ду» ставилась им почти в самом конце танцевального вечера и была своеобразной кульминацией. Данька между делом смотрел, как танцуют девочки и Светлова Женька, которая приходила на танцы в техасах клеш и туфлях на квадратном каблуке, всегда аккуратно причесанная. Дети танцевали в кругу или в нескольких, где были или только девочки, или смешанные группы. Зависело от музыки, которую заводил радист Саша. На ура шли «Бони-М» и «Чингисхан», мальчикам нравились «Смоки» и «УФО», особенно их «Белладонна». Многие ребята под эту песню приглашали девчонок на медляк.

В программе вечера был еще один момент. Объявлялся белый танец, и вожатая Людочка приглашала воспитателя первого отряда Сергея Александровича, а воспиталка третьего отряда – старшего пионервожатого Алёшу, Алексея Гудкова, комсомольца и студента-заочника пединститута. Радист Саша обычно говорил в микрофон:

– Объявляется белый танец – дамы приглашают кавалеров!

И смелые девчонки в ответ приглашали тех мальчиков, которые танцевали с ними «Белладонну», демонстрируя таким образом свою симпатию.

Однажды Данька спросил у Пашки:

– Слышь, а чё такое белладонна?

– Трава такая, в наших лугах растет, нанюхаешься – голова будет болеть, Тетя Шура из столовой своей внучке строго-настрого говорила, следи за козой, чтобы она белладонну не ела, а то молоко горькое будет, – не задумываясь, ответил Пашка.

– А почему английский ансамбль про нашу траву поёт?

– Да наркоманы они там все, а песня медленная, грустная, со страданием, мужик поет: «О, белладонна! Ля-ляля, ля-ля…», понял?

– Понял, песня-то про любовь?

– Ну да, он поет, что влюбился так, что башка болит, как от белладонны, а может, он ее с горя нюхает, назло ей, понял?

– Да понял, чего орать-то…

Даньке все больше нравилась Женька, и то, как она одевалась, и как танцевала. Он смотрел, как пацаны из первого отряда танцуют с девочками «Белладонну», как девчонки кладут им руки на плечи, как некоторые пары танцуют совсем близко, а другие на расстоянии. Одни девочки обнимают парней, другие почти висят на шее или прижимаются. «Вообще-е!»

Как правильно и прилично танцевать, Данька никак не мог разобрать. И была еще одна вещь, подумать о которой ему было странно или даже страшно и где-то в глубине души приятно одновременно. Что будет, если случайно коснуться… ну это, как ее, их… Ну, в общем, страшно подумать что. И он боялся, что кто-нибудь заметит и может посмеяться над ним, над его реакцией. Ситуация была нестандартная и совсем новая для него. А вдруг она оскорбится или что-нибудь в этом роде. Он часто видел в кино про любовь, как женщина давала пощечину мужчине, который ее обнимал и потом целовал, а та, в кино, вырывалась и давала ему эту самую пощечину. Потом, в кино, правда, все между ними было хорошо, он ее спасал, и она его сама целовала.

Однако перспектива получить пощечину при всех его как-то напрягала, потому что Пашка, например, мог по этому поводу очень сильно съязвить. Данька был растерян и смущен… или что-то в этом роде. В каком роде, он не знал, но ему казалось, что, когда у него в голове клубятся такие мысли, все смотрят прямо на него и ржут, а чего ржут, непонятно. И девчонки особенно. Он старался не думать обо всем этом, но получалось только хуже, и он стал плохо спать.

Данькин интерес к Светловой не остался тайной для девочек. Но все делали вид, что ничего такого не замечают и не видят. Только этот «Заговор Света» вызывал почти у всех девчонок второго отряда частые приступы неконтролируемого дурацкого смеха, а некоторые из них даже краснели щеками, ушами или веснушками. Была изучена со всех сторон его манера отвечать неопределенно: «Да нет», и за глаза, а спустя некоторое время и в глаза стали называть его «корнет Данет», намекая гусарским званием корнета на его романтическое настроение, а словом «Данет» высмеивали его нерешительность. Данька, конечно же, был поглощен своими мыслями и относил все эти насмешки на счет их глупости. Он делал вид, что с Женькой Светловой они просто товарищи по отряду и для него в ней нет ничего особенного и такого, чего бы не было в остальных девочках. Уже пролетела первая треть смены, но он так и не пригласил ее ни разу на «Белладонну».