Павел Шимуро – Знахарь 5 (страница 39)

— Три глотка. Понял.

Я встал, подошёл к столу и взял чистый черепок. Записал протокол целиком, от первого до последнего шага.

Горт читал, пока я писал, заглядывая через плечо. Когда я закончил, он протянул руку и забрал черепок.

— Повтори, — сказал я.

Он повторил слово в слово, не запинаясь. Температуры, пропорции, признаки, последовательность.

Я подождал, пока он закончит. Потом сказал:

— Третий этап. Какая температура фильтрации?

— Шестьдесят.

— Неправильно. Пятьдесят восемь. Шестьдесят — это верхний предел, при котором стабилизатор ещё держит структуру. Рабочий режим составляет пятьдесят восемь. Если ты варишь на пределе, одно колебание огня — и вся склянка в отход.

Горт моргнул, потом посмотрел на черепок, где я записал «58–60°C», и кивнул.

— Пятьдесят восемь — рабочий. Шестьдесят — потолок.

— Хорошо.

Я выждал ещё секунду, наблюдая за его лицом. Никакой обиды от поправки, никакого раздражения, только спокойная фиксация в памяти. Парень учился так, как должны учиться те, от чьих рук зависят жизни: молча, быстро, без права на повторную ошибку.

— Одна вещь, — добавил я. — Если Ферг начнёт кричать или биться, не подходи. Отправь Дейру за Аскером. Сброс только через десять часов после последнего, не раньше. Если кто-то решит, что кузнецу «плохо» и нужно помочь, не давай.

— А если ему действительно станет плохо?

— Каналы на руках. Если трещины откроются, увидишь бордовые пятна на повязках — тогда зови, но не раньше.

Горт записал это на обороте черепка. Почерк у него неровный, угловатый, но разборчивый. Через полгода он будет вести лабораторный журнал не хуже интерна на третьем году.

Я собрал поясную сумку.

На выходе из мастерской столкнулся с Киреной.

Женщина стояла на коленях у фундамента, обмазывая глиной трещину, которую обнаружили вчера вечером — тонкая линия, не шире пальца, змеилась по камню от основания стены до земли. И в ней, в этой трещине, блестело бордовое — субстанция сочилась наружу медленно, по капле, как сукровица из неглубокой царапины.

Кирена подняла голову. Её лицо было спокойным, и это спокойствие было хуже любой паники, потому что означало: она видела достаточно, чтобы перестать удивляться.

— Ещё две, — сказала она. — На восточной стене и у загона. Вчера их не было.

Я присел рядом и прижал ладонь к камню.

— Замажь все три, — сказал я. — Глина с мхом толстым слоем. Это не остановит процесс, но замедлит.

— Что это? — спросила Кирена.

Я выпрямился и посмотрел на южную стену деревни.

— Давление, — ответил я. — Снизу.

Женщина не стала переспрашивать. Молча вернулась к работе, и мокрый шлепок глины по камню был единственным звуком на утренней площади.

Аскер ждал у северных ворот.

— Трещины в фундаменте, — сказал я Аскеру вместо приветствия. — Три штуки. Кирена замазывает.

Аскер не шевельнулся. Его глаза скользнули по мне.

— Бордовое, — сказал он.

— Да. Субстанция та же, что в расщелине. Поднимается медленно, но поднимается. Если процесс не остановить, через неделю-полторы она пройдёт через фундамент.

— И тогда?

— Тогда всё, что стоит на этой земле, окажется в зоне прямого контакта с витальной энергией, которая в четыре раза превышает норму. Для тех, у кого есть каналы, это лишь болезненно. Для тех, у кого нет — очень опасно. Для детей и стариков — смертельно.

Аскер молчал. Его правая рука, скрещённая на груди, чуть сжалась.

— Под нами что-то просыпается, — продолжил я. — Ночные толчки — не землетрясение — это пульс, и он ускоряется. Те, кто спустился без спроса, его ранили. Они сломали то, что Наро строил четырнадцать лет — доверие.

— Доверие, — повторил Аскер. В его голосе не было насмешки, только осмысление. — Камень доверяет?

— Да.

Аскер провёл ладонью по лысой голове. Движение, которое я уже научился читать: он принимал решение.

— Что тебе нужно?

— День. В восьми километрах к юго-востоку есть тот, кто справляется с этим уже двадцать лет. Мне нужен его опыт. Без него я буду тыкать пальцем в темноте и надеяться, что камень не решит вскрыть землю у нас под ногами.

— Один?

— С Тареком.

Аскер посмотрел на охотника. Тарек выдержал его взгляд, не дрогнув, и в этой секунде молчаливого обмена было всё, что нужно знать об отношениях между вождём и воином — Аскер доверял ему мою жизнь, а Тарек принимал это доверие как приказ.

— День, — сказал Аскер. — Не два. Если к закату не вернёшься, мы закрываем ворота и ждём. Не ищем.

— Понял.

Аскер сделал шаг в сторону, освобождая проход. Потом остановился.

— Лекарь.

Я обернулся.

— Нет, ничего, ступай…

Я кивнул.

Дрен отодвинул засов, и южные ворота открылись. За ними лежал Подлесок, стена полумрака, мокрой коры и тишины, в которой каждый звук казался слишком громким.

Мы вышли. Ворота закрылись за спиной с глухим стуком засова, и я почувствовал, как этот звук отрезал меня от всего, что было привычным и контролируемым — от мастерской, от горшков, от черепков с протоколами. Впереди было восемь километров леса, который не принадлежал людям.

…

Тарек вёл.

Подлесок в этот час был серым и влажным. Кроны вверху сплетались в сплошной купол, сквозь который проникал только рассеянный свет — неяркий, мутноватый, как в операционной с неисправными лампами. Воздух пах прелыми листьями, мокрым камнем и чем-то сладковатым.

Мы не разговаривали. Тарек молчал, потому что в Подлеске молчат, ибо любой звук разносится между стволами непредсказуемо, и то, что человеку кажется шёпотом, для хищника за двести метров звучит как приглашение к обеду. Я молчал, потому что берёг ресурс, направляя на «Эхо» минимум энергии: тонкий импульс раз в тридцать секунд, нащупывающий капилляр под ногами.

Капилляр шёл ровно. Живая нить толщиной в детский мизинец тянулась на юго-восток, пульсируя в такт далёкому сердцебиению Реликта.

На третьем километре тропа начала забирать вверх. Тарек замедлился, выбирая путь среди корней, вздыбивших землю горбами и петлями. Я смотрел на его спину, на то, как двигаются лопатки под тонкой курткой, как напрягаются мышцы шеи при каждом повороте головы, как пальцы правой руки чуть сжимаются на древке копья всякий раз, когда ветка трещит в стороне от тропы. Его тело работало в режиме, который я мог бы описать как «симпатическая активация низкой интенсивности» — не бой, не бегство, но готовность к ним за долю секунды.

На четвёртом километре тропа кончилась.

Тарек остановился. Я подошёл и встал рядом. Перед нами земля просто обрывалась. Последняя зарубка на стволе бука слева, и дальше только чужой, немаркированный лес.

— Дальше не ходил, — негромко сказал Тарек.

— Знаю. Веду я.

Он кивнул и сдвинулся назад, пропуская меня вперёд. Смена ролей произошла без слов, без заминки, и в этом была выучка, которую Варган вколотил в парня за годы совместных охот: если кто-то знает дорогу лучше, встань за его спиной и прикрывай.