Павел Шимуро – Знахарь 4 (страница 5)

Мужской голос, хриплый от ужаса:

— Нет! Не трогайте! Не трогайте её!

Я побежал вдоль стены. Правое колено стрельнуло болью, частокол мелькал серыми полосами в лунном свете, и через десять шагов я добрался до второй щели, шире первой, через которую днём передавал лекарства для красных.

Отец девочки с чёрными руками стоял у края лежанок. Он прижимал дочь к груди, обхватив её обеими руками, и пятился к границе лагеря, к лесу. Девочка висела в его руках, как тряпичная кукла, голова запрокинута, русые косички болтались, чёрные руки свисали вдоль тела.

Он слышал крики, слышал слово «обращение», которое Лайна произнесла вслух, когда объясняла Дагону, что видела в Корневом Изломе и слышал, как вязали старика. Он понял, что его дочери грозит то же самое.

Дагон стоял между ним и границей лагеря, вытянув руки ладонями вперёд.

— Послушай, — говорил Дагон. Его голос был спокойным, размеренным, голосом человека, который провёл шесть суток в карантине и научился разговаривать с теми, кто потерял способность слышать. — Послушай, ты никуда не дойдёшь. Лес ночью, с ребёнком на руках. Твари. Газ в низине. Лозы. Ты умрёшь через час, и она умрёт с тобой.

— Она моя дочь! — мужчина хрипел, прижимая девочку так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Вы её свяжете, как того старика! Привяжете к столбу и будете смотреть!

— Никто её не вяжет, — это Лайна, зашедшая со стороны. Её нож убран, руки пусты. Она двигалась медленно, как двигаются рядом с краем обрыва. — Лекарь ищет способ помочь. Он спас мальчика Митта, когда все думали, что тот мёртв.

— Митт был живой! — мужчина захлебнулся криком, и слёзы хлынули по его щекам. — Мой ребёнок… посмотри на её руки! Посмотри!

Он протянул девочку вперёд, и свет костра упал на маленькие ладони. Чернота поднялась выше запястий, добравшись до середины предплечий. Кожа блестела — натянутая, глянцевая, как мокрая кора.

Девочка не реагировала. Глаза закрыты, дыхание поверхностное, с паузами, которые становились длиннее с каждым циклом. Я видел это через щель, считая секунды между вдохами: четыре, потом пять, потом снова четыре. Центральная нервная система угасала.

— Послушай меня, — сказал я через стену, и мужчина замер, потому что голос из-за частокола обладал странной властью над людьми, стоящими по другую сторону.

Тишина. Костры потрескивали. Вибрация связанного старика гудела на самой границе слышимости.

— Я не могу пообещать, что спасу её, но могу пообещать, что попробую. У меня есть лекарства, которых нет больше нигде в радиусе шести дней пути, и знания, которых нет ни у одного алхимика, которого ты мог бы найти. Если ты унесёшь её в лес, она умрёт до рассвета. Если оставишь здесь, у неё есть шанс. Не гарантия, а именно шанс, и он мал, но есть. И мне нужно время, чтобы этим шансом воспользоваться. Время, которого у нас почти нет.

Мужчина стоял, прижимая дочь к груди, и его тело сотрясалось от рыданий, которые бывают у людей, привыкших не плакать при других. Дагон шагнул к нему и положил руку на плечо. Мужчина не сбросил, не ударил. Опустился на колени и лёг на бок, не выпуская ребёнка, свернувшись вокруг неё, закрыв собой.

Лайна принесла одеяло и накрыла обоих. Она не сказала ни слова, и на её лице стояло выражение, которое я видел один раз в другой жизни — у медсестры в онкологическом отделении: профессиональное сострадание, точное и бесслёзное.

Я отошёл от стены. Прижался спиной к брёвнам и посмотрел на переплетённое из корней небо.

Потом вернулся к первой щели.

Замкнул контур. Правая ладонь в землю, левая на бревно. Водоворот раскрутился тяжело, со скрипом, как раскручивается маховик, которому не хватает смазки. Каналы в предплечьях горели, но я направил поток к глазам и выжал из себя три секунды витального зрения.

Красная зона вспыхнула знакомой палитрой боли. Восемь тел на лежанках. Грузная женщина, которая кивнула и отвернулась, старик с желтушной кожей, мальчик с синими ногтями, ещё двое мужчин, ещё одна женщина, парнишка лет шестнадцати с раздутыми венами на шее, и девочка в руках отца.

Я слушал их кровь.

Тон грузной женщины одинарный, тихий, угасающий. Она умрёт сама, без обращения — её организм сдастся раньше, чем мицелий успеет прорасти. Старик с желтушной кожей — тоже одинарный, но громче, его печень ещё боролась.

Мальчик с синими ногтями — раздвоенный. Два голоса — человеческий и чужой, переплетённые, как две нити в верёвке. Чужой голос тихий, пока ещё тихий, как тихи первые всходы в грядке, когда семя лопнуло, но стебель не показался из земли.

Парнишка с раздутыми венами — раздвоенный. Чужой голос громче, чем у мальчика. Мицелий рос быстрее, питаясь молодой, сильной кровью.

У девочки раздвоенный. Чужой голос почти такой же громкий, как человеческий. Двенадцать-восемнадцать часов.

Я разорвал контакт и сел на землю, потому что ноги отказались держать. Пульс стучал в висках — сто двенадцать, может, сто пятнадцать. Правое предплечье онемело от локтя до кончиков пальцев, и я сжимал и разжимал кулак, пытаясь вернуть чувствительность.

Трое из восьми терминальных превращались в проводников. Через сутки или раньше в лагере будет три новых существа с чёрными глазами и чужой улыбкой, и каждое из них будет сильнее взрослого мужчины, и каждое попытается уйти на восток, к больной Жиле, утаскивая за собой тело, которое когда-то принадлежало человеку.

Часы тикали, и каждый удар моего собственного больного сердца отсчитывал время, которого у нас не было.

…

Рассвет сочился сквозь кроны медленно, как сочится гной из плохо промытой раны: сначала серое пятно на востоке, потом мутная желтизна, потом свет, от которого не становилось теплее в этом мире.

Я пришёл к Аскеру ровно через час после того, как небо залил свет от кристаллов.

На крыльце сидел Дрен, опираясь на палку, и когда я поднялся по ступенькам, он молча кивнул на дверь.

Аскер сидел за столом, над которым горела лучина, воткнутая в глиняную плошку с салом. Перед ним лежали четыре черепка, уложенные в ряд, как карты в пасьянсе, и на каждом я различил цифры — корявые, но аккуратные. Староста вёл учёт ресурсов по привычке, которая пережила все катастрофы.

Он поднял голову, когда я вошёл, и я увидел лицо человека, который не спал трое суток. Кожа серая, как древесная зола, глаза ввалились, мешки под ними набрякли тёмным, почти чёрным, и на щеках проступила щетина — редкая, седая, которой я раньше не замечал.

Но глаза были ясные.

— Садись, — сказал Аскер. Голос ровный, без следа усталости.

Сел на табуретку напротив. Колено скрипнуло, и я подавил гримасу.

— Рассказывай, — продолжил он. — Только цифры и только то, что я могу сделать. Про грибницу в мозгу и чёрные глаза уже слышал от Тарека. Он стоял на вышке и видел больше, чем мне хотелось бы.

— Цифры такие, — начал я. — Семьдесят человек за стеной. Двадцать три здоровых или в ранней стадии, их можно вернуть. Шестнадцать в средней фазе, лекарства хватит, если Горт доит пиявок без перерыва и плесень даёт новую порцию к вечеру. Девять терминальных, из которых трое обращаются прямо сейчас, пока мы разговариваем.

Аскер не моргнул. Его пальцы лежали на черепке с цифрами — неподвижные, тяжёлые.

— Обращаются, — повторил он. Не вопрос, а констатация, произнесённая тоном человека, который пробует на вкус новое слово, чтобы понять, горчит ли оно.

— Грибница прорастает по сосудам в мозг. Когда добирается, тело перестаёт быть человеком и становится транспортом. Идёт на восток, к больной Жиле. Сильнее взрослого мужчины, не чувствует боли, не реагирует на голос.

— Сколько времени?

— У одного двенадцать-восемнадцать часов. У двоих сутки-полтора. Потом они встанут, как тот старик, и пойдут.

Аскер помолчал. Его взгляд скользнул по черепкам на столе, задержался на самом правом, где были выписаны запасы еды.

— Еда, — сказал он, как будто перелистнул страницу внутри головы и перешёл к следующему пункту. — На сорок семь ртов внутри стен запаса на двадцать дней. На сто двадцать, если считать тех за стеной, на пять. Колодец пока чистый, но ты сам говорил, что дело недель. Вода из ручья отравлена, ту, что из леса таскали, кипятить четверть часа, и то не уверен.

Он поднялся, подошёл к окну — узкой прорези в стене, затянутой промасленной тканью. Отодвинул ткань. Серый свет упал на его лысую голову.

— Кто работает, тот ест полную порцию, — продолжил он, глядя наружу. — Кто не может работать — половину пайки. Дети и кормящие без урезки. Рационирование с сегодняшнего дня, без обсуждений, без голосований. Мне плевать, что скажет кто-то из твоих беженцев. Они на моей земле и жрут мою еду.

— Они не мои.

— Они пришли к тебе, Лекарь. — Аскер повернулся, — Ко мне они бы не пошли. К Варгану, который лежит с перебинтованной ногой, тоже. Они пришли потому, что кто-то пустил слух, что в Пепельном Корне есть лекарь, возвращающий с того света. И теперь мне нужно знать, кто пустил этот слух.

Он сел обратно за стол, положил руки перед собой и посмотрел мне в глаза.

— Они говорят, их послала старуха. Какая старуха, Лекарь?

Я не сразу понял. Потом понял и почувствовал, как в груди что-то сжалось, как сжимается кулак.

— Элис?

— Элис, — подтвердил Аскер. — Четыре дня назад исчезла — хижина пуста, котомки нет. Несколько черепков из архива Наро пропали, я проверял. Никто не хватился, потому что последние недели она жила отшельницей. С тех пор, как ты занял дом Наро, она со мной двух слов не сказала, а с остальными и подавно.