Павел Шимуро – Знахарь 2 (страница 6)

[КУЛЬТИВАЦИЯ: Отклик зафиксирован]

[Прогресс: 1 %]

[Рекомендация: повторный приём стимулятора + физическая стимуляция кровотока]

Даже не единица — дробь настолько малая, что Система не потрудилась округлить. Тень от тени прогресса.

Тело откликнулось. Каналы, те самые структуры, которые у Тарека расширились на четыре процента за один рейд, приоткрылись на микроскопическую щель. Субстанция, растворённая в крови, нашла путь от сосуда к каналу и просочилась.

На Земле я бы думал об этом в терминах физиологии: капиллярная сеть, эндотелий, рецепторы, вторичные мессенджеры. Биохимический каскад, запущенный внешним стимулом. Принципы те же, тело адаптируется к воздействию, расширяя пропускную способность сосудов.

Кардионагрузка ускоряет кровоток. Кровоток ускоряет доставку субстанции к каналам. Каналы расширяются быстрее.

Мне не нужны бои с тварями и медитации у подземных рек — мне нужна обычная, посильная, ежедневная физическая работа. Пульс сто десять-сто двадцать, зона аэробной нагрузки. Час в день. Методично, без надрыва, как кардиореабилитация после инфаркта. Та же программа, другой пациент.

Я встал, подошёл к окну и посмотрел наружу.

Задний двор дома Наро.

Двор начинался сразу за задней стеной. Дверь вела на площадку шагов десять в длину и восемь в ширину, огороженную кольцом из вкопанных камней. Наро сложил ограду сам — камни подогнаны друг к другу без раствора, просто весом и геометрией. Работа аккуратная, мастеровая — видно, что человек любил порядок.

За оградой всё остальное уже было не в порядке.

Я снял рубаху, повесил на ограду. Взял ту же лопатку, с которой копал ночью у ручья, и вышел на первую грядку.

Сухостой шёл туго. Стебли сорняков ушли корнями глубоко, и каждый приходилось раскачивать, прежде чем выдернуть. Земля слежалась, спеклась в корку, и лопатка входила в неё с хрустом, как в сухарь. Я разбивал комья, откидывал камешки, выдёргивал корни.

Руки слабые. На третьем кусте сорняка пальцы соскользнули, и стебель хлестнул по запястью, оставив красную полосу. На пятом спина начала ныть — тупая боль между лопатками, знакомая каждому, кто работал согнувшись. На десятом я остановился, выпрямился, и мир качнулся.

Медленно, без рывков. Пульс в норме — не выше ста десяти.

Я задал себе темп: тридцать секунд работы, десять секунд отдыха. Как интервальная тренировка. Тело мальчишки молодое, оно отзывается на нагрузку, суставы подвижные, связки эластичные, восстановление быстрее, но сердце — слабое место.

Чувствовал каждый удар, каждый толчок крови по сосудам — не через сканирование, а напрямую, собственными нервами. Ровный ритм, без провалов, без лишних сокращений.

Первая грядка очистилась за двадцать минут. Голая земля, серо-бурая, с белёсыми нитями старых корней. Я ковырнул лопаткой верхний слой.

Сканирование запустилось само.

[Содержание витальной субстанции: 3 % (НИЗКОЕ)]

[Влажность: 18 % (НЕДОСТАТОЧНО)]

[Кислотность: слабокислая]

[Рекомендация: внесение органики, увеличение полива. Для культивации алхимических растений требуется субстанция не менее 8 %]

Деревня далеко от Кровяных Жил, и почва здесь бедная. Наро, видимо, компенсировал это чем-то: удобрениями, поливом, может быть, настоями, которые лил в грунт. Месяц без ухода, и уровень просел до минимума.

Я перешёл ко второй грядке. Сорняки здесь мельче, но гуще, целый ковёр из вьюнка, который переплёлся с чем-то, похожим на крапиву, только с сизыми листьями.

— Не трожь синеву.

Голос раздался сзади.

Я обернулся. Кирена стояла у ограды, опираясь на неё обеими руками. Широкие плечи, загорелые предплечья с выступающими жилами. Волосы стянуты на затылке в узел, из которого торчали щепки — видимо, из мастерской пришла.

— Синюха, — она кивнула на сизую траву. — Наро её не дёргал. Она корнями грунт держит, чтоб не сох. Уберешь — земля в пыль рассыплется к следующему сезону.

Я посмотрел на синюху. Листья жёсткие, стебли ползучие, уходящие в стороны на полметра от центрального куста. Корневая система, по логике, поверхностная, но разветвлённая — именно такая, которая удерживает влагу в верхнем слое.

— Спасибо.

Кирена кивнула и осталась стоять. Смотрела, как я обхожу синюху, выдёргивая сорняки вокруг неё.

— Мазь, — она сказала буднично, без нажима. Как напоминание, которое можно не заметить.

— Знаю. Сначала Алли — ей ещё три дня курс. Потом твои руки.

Кирена не обиделась. Пожала плечами, как человек, который и не ожидал другого ответа.

— Наро тоже так говорил. Сперва больные, потом ноющие. Правильно, оно и есть. Тен… дин… ит мой никуда не денется. Двадцать лет жил, ещё поживёт.

Она помолчала, наблюдая, как я ковыряю лопаткой слежавшуюся корку между камнями.

— Криво копаешь.

— Знаю.

— Ты ж лекарь, а не огородник. Лопату, вон, как ложку держишь. Наро так же чудил поначалу, когда сюда пришёл, но потом обвыкся. Лопатку-то ближе к лезвию перехвати, чтоб рука не уходила. И не тычь сверху, подрезай — корень снизу мягче, чем сверху.

Я перехватил. Она права — лезвие пошло легче, скользнуло под корку и поддело её пластом, а не ковыряло поверхность.

— Так, — Кирена одобрила коротко. Потом добавила: — Наро сад по уму держал. Мох — вон там, в тени, у стены, где солнце не достаёт. Он мокроту любит и полумрак. Солнечник — напротив, на открытом месте, где свет кристаллов в полдень ярче всего. А между ними, у камней, где вода дольше стоит, он сажал штуку одну… как же она…

Она нахмурилась, вспоминая.

— Тонкая такая, с белыми цветочками на макушке. Пахла горько. Наро её поливал чем-то бурым, из отдельного кувшина.

— Не помнишь названия?

— Не-а. Я ж плотник, а не травник. Мне что трава, что щепка — всё одинаково. Но помню, как он её холил. Приговаривал: «Капризная, зараза, чуть недольёшь — засохнет, чуть перельёшь — сгниёт». И ругался на неё, бывало, как на живую. А она росла и цвела даже под конец белыми такими кисточками.

Я слушал, и где-то на краю восприятия Система тихо индексировала: «белые цветки, горький запах, капризная к поливу, требует специального удобрения, зона у камней». Информации мало, но для будущего поиска в пластинах Наро хватит.

— Сколько ему лет было? — спросил я. — Наро.

— Много. Семьдесят с гаком, может больше. Сам-то он не считал. Говорил, мол, цифры для торгашей, а по мне и так видно, что пожил.

— А до деревни? Где учился?

Кирена посмотрела на меня с тем прищуром, который я уже научился узнавать — настороженность.

— Не рассказывал особо. Знаю, что пришёл сюда лет сорок назад — один, с мешком и котлом. Никого не знал, никто его не знал. Аскер тогда ещё мальцом был, его батька старостой ходил. Наро попросил остаться, показал, что умеет — кого-то вылечил, кому-то мазь сделал. Его оставили. Дом этот он сам отстроил, сад сам разбил. Всё сам.

Она помолчала.

— Чем-то ты на него смахиваешь, лекарь. Не рожей, а повадкой — тоже пришёл ниоткуда, тоже один, тоже с пустыми руками. И тоже взялся за дело, не дожидаясь, пока попросят.

Она отлепилась от ограды.

— Ладно. Мне в мастерскую. Полозья не выстругают себя сами. Руки береги, лекарь. Они у тебя дороже моих.

Кирена ушла, а я вернулся к грядкам.

Следующий час прошёл в ритме, который задал себе: тридцать секунд работы, десять отдыха. Выдернуть, разбить, отбросить. Выдернуть, разбить, отбросить. Монотонная работа, от которой болели ладони и гудела спина, но которая давала телу именно то, что ему было нужно — равномерную, посильную нагрузку.

Пульс держался в пределах ста пятнадцати. Сердце стучало мерно, без сбоев. Настой работал, и молодое тело откликалось на движение с той жадностью, которой лишены тела пожилых — мышцы нагружались, кровь бежала быстрее, суставы разрабатывались.

На ладонях вздулись мозоли — завтра будет больно держать нож, послезавтра ещё больнее. А через неделю кожа загрубеет, и мозоли превратятся в защиту.

Адаптация.

Вторая грядка была готова к закату. Третья только наполовину: силы кончились раньше, чем ожидал. Ноги стали ватными, руки тряслись так, что лопатка ходила ходуном, и я остановился, чтобы не навредить.

Я сел на камень у ограды. Вечерний свет менял оттенок — кристаллы в коре деревьев переходили из бледно-зелёного в золотистый, как янтарь на просвет. Деревня внизу затихала, дым из очагов тянулся вверх ровными столбами, голоса детей смолкали, хлопали двери.

Тело гудело. Каждая мышца отдавала тупой болью. На Земле после такой нагрузки я бы принял душ, выпил протеиновый коктейль и лёг с книгой. Здесь же — кружка бордового отвара и жёсткая кровать Наро.