Павел Шимуро – Знахарь 2 (страница 5)

— Но встанет?

— Если курс пройдём до конца, то встанет.

Бран опустил взгляд на свои руки. Сжал кулаки, разжал. Потом посмотрел на меня.

— Чего тебе нужно, лекарь? За работу?

— Поговорим потом. Сейчас не время.

— Не могу так. Ты делаешь дело. Я должен знать цену.

Простая крестьянская логика. Всё имеет цену: работа, еда, помощь. Бесплатное вызывает подозрение — значит, заплатишь потом, и неизвестно чем.

— Мне нужна помощь по хозяйству. Дом Наро запущен, сад зарос. Когда Алли окрепнет и Горт освободится, пусть приходит часа на два-три в день. Воду носить, сорняки выдёргивать, по мелочи.

Бран кивнул с тем выражением, с которым мужик принимает справедливую сделку.

— Сын придёт. Завтра ж и придёт.

— Сегодня пусть спит. Оба спите, — я посмотрел на Горта, скрючившегося на полу. — Ей ничего не угрожает до вечера.

Я забрал сумку. У двери обернулся — Бран уже сидел на прежнем месте, руки на коленях, глаза на жене. Не переменил позы, только плечи опустились чуть ниже. Нагруженность ушла.

Между нами не было ни благодарности, ни дружбы. Было другое — рабочее понимание, когда двое людей делают общее дело и каждый знает своё место. Он сторожит, я лечу. Он носит факел, я копаю корни. Без лишних слов.

Я вышел на тропу.

Дом Наро встретил тишиной и запахом прогоревшего очага.

Думать не хотелось. Хотелось лечь и не шевелиться часов восемь, но тело, получив разрешение остановиться, тут же напомнило о другом — желудок свело судорогой, тупой и настойчивой. Последний раз я ел… Вчера? Позавчера? Время расплывалось, и не мог с уверенностью сказать, сколько часов прошло с последнего куска чего-то, что можно назвать едой.

Сел на табуретку и закрыл глаза.

Стук в дверь.

Не громкий, не настойчивый — три быстрых удара и пауза. Детский ритм. Я поднялся и отодвинул засов.

Горт стоял на крыльце с глиняной миской в одной руке и куском ткани, завёрнутым в узел, в другой. Волосы торчали во все стороны, а на щеке — отпечаток складки от мешковины, на которой спал.

— Батька велел отнести, — он протянул миску. — Каша и вот тут мяса кусок. Тётка Гильда варила — она на весь нижний ряд готовит, когда у кого беда.

Я забрал миску и узел. Каша густая, сероватая, из какого-то крупного зерна, не похожего ни на пшеницу, ни на ячмень. Пахла дымом и чуть-чуть сладковатым, ореховым. Мясо — тёмная полоска вяленой дичи, жёсткая, с белыми прожилками жира.

— Заходи, — отступил вглубь.

Горт замялся на пороге. Переступил с ноги на ногу, зыркнул внутрь на полки с банками, на стол, на стопку пластин в углу. Глаза у него были как у кота, впущенного в чужую комнату: любопытство пополам с настороженностью.

— Заходи, говорю. Дверь закрой.

Он вошёл. Прикрыл дверь, но засов трогать не стал — встал рядом, прижимая локти к бокам, чтобы случайно ничего не задеть.

Я сел за стол и взялся за кашу. Первая ложка пошла тяжело — желудок сжался, протестуя, но на второй уже расслабился. Зерно оказалось безвкусным, но сытным, с той плотной, крахмалистой текстурой, от которой тепло разливалось по животу. Мясо было другим — солёное, жёсткое, приходилось рвать зубами.

Горт молчал секунд тридцать, потом не выдержал.

— А чего вы там в горшке тащили? Ну, ночью. Батька-то сказал, что лекарство, но лекарство ж в склянке, а тут горшок с землёй, и палка какая-то из него…

— Корень. Растение, которое убивает яд. Но растёт только рядом с теми тварями, что маму укусили.

— С Жнецами?

— С ними.

Горт переварил. Лоб наморщился, брови сошлись.

— Так Жнецы же ушли. Все говорят, что ушли. Батька говорит, следов нету. Дядь Варган говорит — ни одного не видал, когда ходил.

— Ушли, а корни от них остались. Один оказался живой. Повезло.

— А ежели б не нашли?

Я не ответил. Жевал мясо, дожидаясь, пока вопрос рассосётся сам. Горт подождал, понял, что ответа не будет, и переключился.

— А вы откуда столько знаете? Ну, про травы, про зелья, как варить… Дед Наро, он, бывалоча, тоже варил, но он долго учился — его мастер учил, когда он ещё совсем мальцом был. А вы? Вас кто учил?

Вопрос простой. Ответ, увы, нет.

— Учился долго, — я зачерпнул последнюю ложку каши. — В другом месте — далеко отсюда.

— В городе, да? В Каменном Узле?

— Дальше.

Горт округлил глаза. «Дальше» для него могло означать что угодно: столицу, край мира, другой ярус.

— А там лекарей много?

— Хватает.

— А чего ж сюда пришли? Тут-то чего хорошего?

Я поставил пустую миску на стол и посмотрел на мальчишку. Двенадцать лет, тощий, с обкусанными ногтями и потрескавшимися губами. За последние трое суток он реанимировал собственную мать по инструкциям, которые я давал ему на ходу. Не плакал, не отказывался, не впадал в ступор — делал.

— Не пришёл. Оказался. Так вышло.

Горт кивнул, будто этот ответ его полностью устроил. Может, для деревенского мальчишки в мире, где люди падают с верхних ярусов и приходят из Подлеска без памяти, «так вышло» звучало вполне достаточно.

— Ладно, — он подобрался, вспомнив что-то. — Батька сказал, ежели чего нужно… ну, по дому или ещё чего… чтоб я помогал. Завтра могу прийти. Воду натаскаю, дров наколю. Чего скажете.

— Завтра и приходи. Утром, после завтрака.

Горт кивнул, метнулся к двери, но у порога остановился и повернулся. Посмотрел на меня исподлобья, как смотрят, когда хотят сказать что-то важное, но не знают, какие слова подобрать.

— Лекарь… Мне батька говорит, мол, не лезь, молчи, не мешай. Но я ж видел, как вы работали ночью, когда варили. Руки у вас тряслись, а резали ровно. Я так не умею. Никто так тут не умеет. Дед Наро, он хороший был, но он… он по-другому работал. Медленнее. А вы как будто точно знаете, куда резать.

Он замолчал. Щёки покраснели, и он отвернулся, пряча лицо.

— Ну… это… Спасибо. Что маму.

И выскочил за дверь.

Я сидел за столом и слушал, как его босые ноги стучат по ступенькам, потом по утоптанной тропе, потом стихают.

Тишина вернулась. Я доел полоску мяса, запил водой из кувшина.

Тепло от еды расползлось по телу. Впервые за полтора дня живот перестал ныть. Мышцы расслабились, плечи опустились. Я откинулся на спинку табуретки и положил руки на стол.

И почувствовал покалывание — лёгкое, почти неуловимое, как пузырьки газировки, лопающиеся на коже. Подушечки пальцев — сначала указательных, потом средних, потом мизинцев. Ощущение, знакомое любому, кто хоть раз засиживался в неудобной позе: кровь возвращается в онемевшую конечность, нервы оживают, ткани покалывает.

Только руки не затекали. Я свободно двигал пальцами последний час.

Покалывание длилось секунд сорок, а потом ушло так же мягко, как появилось. Остался лёгкий зуд в кончиках пальцев и ощущение, будто кожа стала тоньше, чувствительнее.

Я разжал и сжал кулаки — суставы хрустнули, но движение далось легче, чем утром.

Отвар Кровяного Мха я выпил два часа назад. Слабый стимулятор, который мягко расширяет каналы. На Земле это вазодилатация, расширение периферических сосудов, увеличение кровотока в капиллярах конечностей. Покалывание — классический симптом: кровь несёт больше кислорода, ткани реагируют.

Здесь кровь несёт не только кислород.