Павел Шимуро – Знахарь 2 (страница 51)

— Иди уже, — буркнул Варган. — И Горту скажи, чтоб похлёбку принёс жидкую. От его каши у меня зубы скрипят.

…

Утро следующего дня выдалось тихим.

Кристаллы разгорались медленно, будто нехотя, и свет сочился сквозь кроны густым, молочным, без теней. Воздух пах сыростью и хвоей. Я стоял у восточных ворот и ждал Тарека.

Он пришёл из-за угла амбара с копьём на плече. За последнюю неделю мальчишка вытянулся, или мне так казалось. Скулы заострились, и манера двигаться изменилась. Раньше Тарек ходил вразвалку, поглядывая по сторонам, как щенок, которому всё интересно. Теперь шёл ровно, прямо, и копьё лежало на плече не как палка, которую удобно нести, а как часть тела, о которой не думаешь, пока не понадобится.

Горт выдвинул засов. Створка отошла, и лес ударил в лицо — не запахом, а звуком. Деревня всегда шумела: стук, голоса, скрип дерева, куриное кудахтанье. За воротами же стояла мёртвая тишина — плотная, слоистая, из которой иногда выныривал одинокий щелчок ветки или шорох листвы, и тут же нырял обратно.

Тропа вела на восток. Утоптанная, знакомая, по ней ходили за водой, за хворостом, по ней Варган водил охотников к дальним ловушкам. Сейчас она выглядела иначе. За неделю осадного положения никто сюда не совался, и трава по краям начала затягивать колею.

Яму мы обошли стороной.

Тушу Трёхпалой так и не убрали. Вытащить двести с лишним килограммов дохлой твари из ямы-ловушки было некому и нечем, и она лежала внизу, на поломанных кольях, раздуваясь и источая такой запах, что глаза начинали слезиться за десять шагов. Я натянул тряпку на нос и рот. Тарек просто перестал дышать, прошёл мимо в четыре длинных шага и выдохнул уже за деревьями.

Но я заметил следы на краю ямы, в мягком грунте, присыпанном палой листвой. Три пальца, растопыренные широко, с глубокими отпечатками когтей. Размер вдвое меньше материнских.

Я присел. Края отпечатка подсохли, но не до конца. Грунт внутри чуть темнее окружающего.

— Вчерашние, — сказал Тарек, не оборачиваясь. Он стоял у ствола, привалившись плечом, и смотрел на следы с тем выражением, которое бывает у людей, когда они читают знакомый почерк. — Приходил ночью, один. Кружил вокруг ямы — вон, видишь, притоптано? Подходил к краю, стоял. Может, вынюхивал, может, слушал.

— Потом?

— Ушёл. Туда, — Тарек мотнул головой на восток. — Прямо, не петляя. Кто петляет, тот охотится. Кто идёт прямо, тот уходит или идёт куда-то, где точно знает, что найдёт.

— К водопою?

— Может. Или дальше, к оврагу. Батя говорит, там раньше логово было, когда ещё взрослая жила. Мелкий мог вернуться.

— Свежих следов нет? Обратных?

Тарек прошёлся взглядом по земле вокруг ямы — медленно, по дуге, как учил Варган. Потом покачал головой.

— Нету. Ушёл и не вернулся. Пока.

Мы двинулись дальше. Тропа нырнула за поваленный ствол — старый, трухлявый, обросший мхом, и через минуту я услышал воду — тонкое, еле слышное журчание, как если бы кто-то очень медленно переливал воду из кружки в кружку.

Ручей оказался узким, в три шага, с каменистым дном, покрытым бурой слизью. Вода чистая, прозрачная до дна, с лёгким зеленоватым оттенком в глубоких местах. Берега глинистые, рыжие, и на левом россыпь следов: птичьи трёхпалые, мелкие, похожие на куриные, четырёхпалые, покрупнее, с перепонками. Мелкие зверьки. Водопой.

Трёхпалых следов не было. Я проверил ниже по течению, где берег размягчался, и глина становилась почти жидкой.

— Чисто, — сказал Тарек. Он стоял на камне посреди ручья, опираясь на копьё, и смотрел вниз по течению. — Зверьё мелкое ходит, не боится. Если бы мелкий тут бродил, они бы разбежались, и следов бы свежих не было.

Логично. Мелкая дичь — некий индикатор. Если пьют спокойно, значит, хищника поблизости нет.

Я опустился на корточки у кромки воды и наполнил обе фляги. Холодная, чистая, без привкуса. Закрутил крышки, убрал в сумку.

Потом посмотрел на берег. Прибрежное дерево стояло в трёх шагах — невысокое, с густой корневой системой, которая выпирала из глины, как пальцы, вцепившиеся в землю. Между корнями влажный грунт — тёмный, плотный, пахнущий прелой листвой и чем-то грибным.

Я прижал ладони к земле.

Покалывание пришло мгновенно.

В доме, на грядке, оно всегда начиналось с лёгкой щекотки в кончиках пальцев и медленно поднималось вверх. Здесь же ударило разом, от ногтей до локтей, будто руки погрузились не в грунт, а в воду, наэлектризованную грозовым разрядом. Густо, плотно, живо. Земля у ручья была насыщена жизнью, и это ощущалось физически — давление, пульсация, движение чего-то медленного и огромного глубоко под поверхностью.

Корни дерева. Я чувствовал их, как чувствуешь вены на запястье. Толстые, основные, уходили вниз и в стороны, оплетая камни. От них ветвились тонкие, нитевидные, и эти нити тянулись дальше, за пределы того, что я мог различить. Они не заканчивались — они соединялись с чем-то. С другими корнями? С другими деревьями?

Не кровь, не вода — что-то тягучее, медленное, ритмичное, как пульс существа, которое дышит раз в минуту. Оно текло по корням от дерева к дереву, и я чувствовал его, как доктор чувствует пульсацию аорты через стенку живота.

Голубая строка мелькнула на периферии зрения.

│Витальная сеть (фрагмент). Резонанс: 4 %. Недостаточно для анализа│

Я коснулся кончиком пальца чего-то, что связывало этот лес в единый организм. Малая доля. Но даже так я его почувствовал, и лес в ответ почувствовал меня.

Убрал руки. Грунт осыпался с пальцев. Покалывание ушло, оставив после себя лёгкий звон в ушах и ощущение, что предплечья побывали в горячей воде.

Тарек стоял в пяти шагах и смотрел на меня. Копьё вертикально, острие вверх. Лицо спокойное, но глаза внимательные.

— Зачем ты землю трогаешь, Лекарь? Ты и дома так делаешь. Вечерами сидишь у грядки, ладони в грунт, и не шевелишься подолгу. Я думал, ты так молишься, но ты не молишься ведь, ты что-то слушаешь.

Я поднялся и отряхнул колени.

— Проверял корни. Если дерево у ручья больное, гнилое изнутри, оно может портить воду. Корни гниют и в грунт идёт дрянь, дрянь просачивается в ручей. Эту воду мы пьём и ей раны моем — нужно знать, что она чистая.

Тарек обдумал это. Прикусил нижнюю губу, кивнул.

— И чего? Чистая?

— Чистая. Корни здоровые, дерево живое. Вода хорошая.

Он принял объяснение без тени сомнения.

Обратно шли молча. Малый впереди, я в трёх шагах позади. Мальчишка двигался по тропе уверенно, но головой вертел постоянно, проверяя фланги. Копьё перехватил горизонтально, на уровне пояса, готовый ткнуть — охотник. Четырнадцать лет, а уже охотник. У себя, в прошлой жизни, четырнадцатилетние ходили в школу и ссорились из-за телефонов. Здесь же они убивали тварей копьём в глаз и не кричали.

У ворот нас встретил Горт. Лицо вопросительное, руки в муке — похоже, он возился с лепёшками на кухне Варгана.

— Ну чего?

— Мелкий приходил к яме, — сказал Тарек. — Вчера ночью. Ушёл на восток. У ручья чисто, следов нет — может, сбежал.

— Точно?

— Нет, — ответил я за Тарека. — Не точно. Но пока безопасно — воду из ручья брать можно, только ходить парами и с оружием.

Горт кивнул и вернулся к лепёшкам.

…

Вечер лёг на деревню рано.

Кристаллы угасали быстрее, чем обычно, будто и они устали. Я сидел за столом, и передо мной лежали три вещи: горшочек с остатками мази, кусок тёмной смолы размером с кулак и тридцатая табличка Наро, расшифрованная за день.

Смолу принесла Кирена вместе с оленьим жиром позавчера, когда я попросил пополнить запас.

— На, держи, — бросила она, не глядя. — Жир от вчерашнего, свежий. А это нашла в мастерской — Наро, кажись, тоже собирал, банка целая стояла. На что тебе, не знаю, но забирай, у меня место занимает.

Табличка рассказала на что. Наро использовал смолу для крепления наконечников к стрелам и древкам. Разогревал, смешивал с мелкой золой, получал состав, который застывал на воздухе и не боялся воды. Клей — простой, надёжный, проверенный.

Но я видел другое.

Смола — некий природный полимер. Хвойные смолы содержат терпены, которые убивают бактерии. Вода с неё скатывается, как с вощёной ткани. Если добавить в мазь, можно получить состав, который не смоется потом, дождём, водой из ручья при переходе. Полевая версия для охотников, которые неделями живут в подлеске и не могут менять повязку каждые шесть часов.

Я отломил кусок смолы, бросил в маленький горшок и поставил к углям. Смола начала оплавляться, размягчаться, и по дому поплыл запах — хвойный, резкий, густой, забивающий всё остальное. Тёмная масса потекла, загустела, стала тягучей, как мёд.

В другом горшке разогрел мазь. Угольная паста с жиром и порошком мха.

Первая попытка: добавил смолы щедро, на глаз. Перемешал палочкой. Масса загустела почти мгновенно, через минуту затвердела в горшке комком — твёрдым, ломким, как засохшая глина. Для мази бесполезно. Содрать с кожи можно будет только с кожей.

Соскрёб, начал заново.

Вторая попытка: капля смолы на ложку мази. Размешал, нанёс на обрезок кожи. Подождал, пока застынет. Подставил под струю воды из фляги. Вода смыла состав за полминуты, оставив жирный след. Слишком мало, плёнка не формируется.

Третья: я отмерял смолу кончиком ножа. Три порции на одну ложку мази. Нагрел, помешивая, пока не стало однородным. Консистенция у неё как у густых сливок.