Павел Шимуро – Знахарь 2 (страница 53)

Пока фильтрат отстаивался, я вышел на крыльцо. Утренний воздух холодный, с хвойной горечью. Кристаллы в кронах разгорались лениво, и деревня тонула в молочных сумерках.

Грядка у фундамента ждала.

Присел на корточки и взглянул на мох. Три старых фрагмента, прижившихся ещё месяц назад, стояли крепко: тёмно-зелёные, плотные, ризоиды ушли в грунт и держали, как якоря. Четвёртый и пятый — новые. Пятый меня заинтересовал: бурый комок, который раньше выглядел как мёртвая губка, теперь выпустил боковой побег. Маленький, ярко-зелёный, с каплями росы на кончике.

Я потрогал его кончиком пальца. Ещё неделя и можно будет срезать первый кусочек для варки. Мох как стабилизатор в настое повысит эффективность процентов на пять-семь.

— Лекарь.

Горт стоял у калитки с миской в руках.

— Завтрак, — он протянул миску. — Лепёшки свежие, утром пёк. Варган сказал, тебе бы поесть нормально, а то ходишь, как жердь.

Я взял миску. Лепёшка горячая, с хрустящей коркой. Откусил, и рот заполнился простым, сытным вкусом.

— Горт, как Алли?

Парень присел рядом на корточки, ковыряя ногтем край калитки.

— Дак вчера вечером вышло дело. Отец меня кликнул, я прибежал, думал, чего плохого, а она стоит. Прям стоит, за стенку держится, и идёт. Три шага прошла, от кровати до двери. Батя аж побелел, руки трясутся, а она ему: «Чего встал, подвинься, загородил всё». Я чуть не сел.

— Антидот закончился позавчера.

— Ну да. Она и так уже. Ест сама, правой рукой. Левая ещё слабая, но пальцы шевелятся, все пять. Бран ей ложку вкладывает, она держит. И ноги ну, ты видел, что мизинец на правой ожил. Теперь и стопа идёт, тянет носок. Медленно, но тянет.

Я дожевал лепёшку. Организм Алли справлялся. Нейрогенез, запущенный антидотом, перешёл в фазу самоподдержания. Нервные волокна восстанавливались, миелиновые оболочки нарастали, и тело вспоминало то, что умело раньше. Дальнейшее лечение сводилось к физкультуре, питанию и терпению.

— Слушай внимательно. Дальше ей лекарство не нужно — нужно движение. Каждое утро Бран берёт её за руки и ведёт от кровати к двери и обратно, три раза. Через неделю уже пять раз. Через две пусть старается дойти до крыльца. Ноги будут уставать, она будет злиться, но останавливаться нельзя. Мышцы без нагрузки снова ослабнут. Понял?

— Понял. Три раза до двери, потом пять, потом крыльцо. А если упадёт?

— Бран рядом — подхватит. Падать не страшно, страшно перестать пробовать.

Горт кивнул, достал из-за пояса обрезок коры и огрызок угля. Записал. Корявые буквы, кривые строчки, но записал. Неделю назад не было и этого. Я научил его писать десять слов, потом двадцать, потом он стал записывать дозировки и схемы сам.

Ученик. Первый и пока единственный. Если со мной что-то случится, то он продолжит. Не как алхимик, нет — как санитар, фельдшер, человек, который знает, как промыть рану, как наложить повязку, как отмерить дозу и не ошибиться — этого достаточно. Этого хватит, чтобы деревня не провалилась обратно в темноту.

С запада, от ворот, донёсся звук.

Низкий, протяжный, раскатистый. Рожок. Одна длинная нота, потом две коротких.

Горт вскинул голову.

— Караван!

Я посмотрел на банку с фильтратом, стоявшую на столе в доме. Потом на горшочки с мазью на полке.

— Горт, неси мне три склянки из-под Горького Листа. Те, чистые, с пробками. Быстро.

Он сорвался с места.

…

Караван входил через западные ворота.

Я стоял у амбара и наблюдал. Четверо носильщиков в заношенных кожаных куртках, двое стражей с копьями на плечах, молодые, крепкие, с странными нашивками на рукавах. Пять вьючных оленей, обвешанных тюками и бочонками. И во главе, по всей видимости, Руфин, о котором рассказывал Варган.

Жилистый мужчина лет сорока пяти, невысокий, с коротко стриженной бородой и глазами, которые оценивали всё: состояние частокола, количество людей у ворот, качество древесины в постройках. Торговец смотрел на деревню и прикидывал цифры — это читалось в каждом повороте головы.

Аскер вышел навстречу.

Я видел старосту каждый день, мельком, на расстоянии, когда он проходил мимо дома или отдавал распоряжения у амбара. Но сейчас, рядом с Руфином, Аскер выглядел иначе — лысая голова блестела в утреннем свете, шрам на щеке побелел от холода. Он двигался уверенно, без суеты, и жест, которым он протянул руку торговцу, был отработан, как приветствие дипломата.

Все эти недели, пока Варган лежал на кровати, а я оперировал, варил и копался в грядках, Аскер держал деревню. Распределял запасы, ставил людей на ночные дежурства, гасил панику после охоты на Трёхпалую, когда половина жителей хотела бросить всё и бежать в лес. Он не воин и не лекарь — он управленец. И когда я смотрел, как он пожимает руку Руфину и ведёт того к площади у Обугленного Корня, то понимал: эта роль ему идёт.

— Руфин. Рад, что пришёл. Мы уж думали, забудешь дорогу.

— Дорогу-то помню, — Руфин огляделся. — А вот деревню узнаю с трудом. Чем это воняет от восточных ворот?

— Трёхпалая. Завалили десять дней назад. Туша наполовину в яме, вытащить пока некому.

Руфин остановился. Стражи за его спиной переглянулись.

— Трёхпалая? Тварь из Подлеска? У вас тут?

— Была. Теперь в яме, раздувается. Шкуру снять не успели, жара доделала своё, но кости и когти целые, если интересно.

— Когти Трёхпалой? — Руфин прищурился. — Поговорим потом — сначала дело.

Они расположились у амбара, на брёвнах, служивших лавками. Кирена вынесла кувшин с водой и две кружки, поставила молча и ушла.

Я наблюдал издали, стоя у угла дома. Горшочек полевой мази и три склянки настоя Горького Листа лежали в котомке у моих ног.

Торг начался вполне обыденно. Аскер выложил товар деревни: связки вяленого мяса, шесть шкурок Прыгунов, две оленьих шкуры, мешочек сушёного Кровяного Мха. Руфин осматривал каждый кусок, мял в пальцах, нюхал. Мох отложил сразу, мол «берём». Шкуры повертел и вернул одну: «Дырка на брюхе, кому я её продам?»

— Крысы, — Аскер не стал оправдываться. — Амбар латали, не уследили.

— Бывает. Итого?

Они считали на пальцах. Руфин выкладывал свой товар: два мешка соли, по килограмму каждый, рулон ткани, моток верёвки, четыре ножа с деревянными рукоятками. Металл. Здесь металл дорог, его везут из Корневой Кузни через два перевалочных узла, и каждый нож — целое состояние для деревни.

— За всё — сорок Капель, — Руфин назвал итог. — Ваш товар тянет на тридцать две. Разница в восемь.

Аскер потёр шрам на щеке.

— У нас нет восьми Капель наличными.

— Знаю, потому и говорю: в долг. Вернёте к следующему приходу, через два месяца.

Восемь Капель долга для деревни, которая еле сводит концы с концами, сровне петле на шее. Следующий визит каравана будет ещё тяжелее: нужно будет и старый долг отдать, и новый товар выкупить.

Я подошёл.

Аскер заметил меня первым. Его глаза скользнули по котомке в моих руках, задержались на мгновение и вернулись к Руфину.

— Руфин, это наш лекарь.

Торговец повернулся. Посмотрел на меня снизу вверх, не потому что я высокий, а потому что он сидел. Взгляд цепкий, оценивающий, как у человека, привыкшего определять стоимость товара за секунду.

— Лекарь? — он покосился на Аскера. — Наро умер месяц назад. Ты ж говорил, некому.

— Было некому, теперь есть.

Руфин снова посмотрел на меня. На мои руки — тощие, с выступающими венами. На лицо — худое, с тенями под глазами. На тело подростка, в котором мне приходилось жить.

— Мальчишка?

— Этот мальчишка зашил Варгану бедро после Трёхпалой, — сказал Аскер ровным голосом. — И Варган ходит. Вернее, пока лежит, но ходить будет.

Руфин промолчал. Не поверил, не отверг, просто отложил на потом.

Я развязал котомку.

— У меня есть кое-что для продажи.

Первым достал горшочек с мазью. Снял крышку, поставил перед Руфином. Чёрная паста блестела в свете кристаллов — матовая, однородная, с запахом угля и хвои.

— Раневая мазь. Состав: олений жир, угольная пудра, порошок Мха и хвойная смола. Наносится тонким слоем, через минуту застывает в плёнку. Водостойкая. Не трескается при сгибе, не размокает от пота. Антисептик, гемостатик, окклюзия. Три в одном.