Павел Шимуро – Кодекс Магических Зверей 4 (страница 22)

— Конечно, заходите.

Мужчина, однако, не торопился войти, а приблизился к наружной стене у двери и достал из сумки инструмент, похожий на железную линейку с загнутым концом. Вставив его в шов между камнями, слегка покачал, вытащил и внимательно осмотрел кончик.

Затем положил ладонь на кладку, постучал костяшками в разных местах, прислушался и повторил стук, после чего внимательно осмотрел дверной проем.

— Известняк, — сказал он без интонации. — Толщина полтора камня, раствор старый, но крепкий, не сыплется. Куда переносить будем? — уточнил он.

Я провёл его в коридор, к участку стены напротив двери в старую комнату Эйдена. Мужчина снова простучал, задрал голову и осмотрел стык стены и потолочной балки.

— Перемычку предлагаю поставить дубовую, — он похлопал ладонью по верхнему ряду кладки. — У меня есть подходящая, толщиной в две с половиной ладони, выдержит.

— Доверюсь вашему опыту, — сказал я.

Он достал из сумки огрызок мела и принялся наносить на стену пометки, понятные только ему.

Закончив, каменщик направился в главный зал, где вновь принялся осматривать дверной проём. Присев на корточки, оглядел порог, потом встал и ощупал притолоку.

— Проём заложим теми же камнями, которые вынем из нового. Получится ровно и по цвету совпадёт. Итого, — Марно повернулся ко мне. — Как и говорил, работы обойдутся в двенадцать серебряных марок, это вместе с материалами. Управимся дня за три. Если всё устраивает — завтра с утра начнём.

— Отлично, согласен, только давайте перенесем на обеденное время, утром у меня тренировка, — ответил я.

— Хорошо, договорились, — произнёс мужчина и протянул мне руку.

Я пожал её, Марно развернулся и ушёл. Закрыв за ним дверь, я пересчитал деньги. У меня на руках двадцать пять серебряных и сорок четыре медных марок. Даже после того, как я заплачу каменщику, у меня останется вполне приличная сумма!

До вечера полно времени, и я точно знал, как его потратить. Сбегав на рынок, купил всё необходимое для очередной партии корма, не забыв и про порции для своих мохнатых. Вернувшись домой, разложил ингредиенты, взял тряпку, закатал рукава и вышел во двор. Набрав ведро воды из колодца, открыл дверь в кладовую и приступил к уборке.

Сперва я занялся очисткой стеллажей от пыли, которая слоями лежала на поверхностях. Под ней оказалось неплохое дерево, потемневшее от времени, но без следов гнили.

Затем решил починить ближайший к двери стеллаж. Он заметно покосился, нижняя полка просела из-за расшатавшегося клина. Вытащив полки, перевернул стеллаж набок, сходил за молотком, выбил старый клин и заменил его найденным на полу. Поставив стеллаж на место, протёр каждую полку тряпкой, смоченной в растворе железнолиста.

Затем тщательно подмел и вымыл пол, сменив воду в ведре несколько раз. В завершение протёр крюки на потолке тряпкой, смоченной раствором железнолиста, и проверил их прочность надёжным способом: повис на каждом, подтянулся и задержался на пять секунд. Раз не упал, значит всё в порядке.

Крох, лёжа на боку у порога, внимательно следил за происходящим. Люмин один разок заглянул внутрь, чихнул от поднявшейся пыли и поспешил наружу прямиком на грядки, где ловко устроился между сочниками, как опытный садовник, проверяющий свои владения.

Вычистив основное помещение, я спустился в погреб. Присмотревшись к каменным нишам, обнаружил в них обрывки ткани, черепок от горшка и какой‑то слипшийся комок, который когда‑то был то ли травой, то ли едой. Собрав весь мусор, выкинул его в «биоопасную свалку».

Вернувшись в погреб, подмел земляной пол, протёр ниши мокрой тряпкой, обработал раствором железнолиста и проверил стены на ощупь. Камень был прохладным и чуть влажным, но без признаков плесени.

Поднявшись наверх, я неторопливо отряхнул колени от мелкой пыли и окинул взглядом проделанную работу. Вот теперь здесь приятно находиться. Оставив дверь распахнутой, чтобы свежий воздух выгнал остатки затхлости, я сделал шаг в сторону следующего здания.

Открыв дверь лаборатории, начал с осмотра оконных проёмов. Деревянные рамы рассохлись, но остались целыми. К моему удивлению, стёкла тоже уцелели, но покрылись толстым слоем грязи. Я принес ведро с чистой водой, ополоснул тряпку и принялся тщательно их мыть. По мере того, как грязь исчезала, в помещение проникали солнечные лучи и становилось светлее.

Затем очистил камин от многолетней золы, удалив все остатки и проверив целостность кладки. Котла нигде не оказалось — видимо, прошлый хозяин тела его продал. Впрочем, это не большая проблема — котлы есть в лавке, а вот камин в лаборатории незаменим.

Следом я провёл мокрой тряпкой по поверхности стола, и та мгновенно почернела от въевшейся грязи. Пришлось несколько раз поменять воду в ведре, прежде чем я наконец смог оценить красоту столешницы. Огромная плита из серого гранита, украшенная снежинками кварца, мерцала в солнечных лучах.

Я протёр столешницу тряпкой, пропитанной раствором железнолиста, и провёл по ней пальцами. В некоторых местах гранит заметно потемнел, пятна от реагентов глубоко въелись в камень, оставив следы, которые уже не стереть. В одном углу я заметил небольшую лунку — видимо, какая‑то едкая капля попала сюда и выела углубление размером с ноготь. Рядом тянулся широкий потёк к краю столешницы и внезапно обрывался, будто кто-то в последний момент успел поднять емкость с разъедающей жидкостью. Эти отметины, как послеоперационные рубцы, хранили память о прошлых экспериментах.

«Родители» когда‑то стояли здесь, растирали ингредиенты, нагревали котлы и считались одними из лучших.

Напоследок я протёр каждую полку, подмел и тщательно вымыл пол, затем отступил на шаг и осмотрелся. Рабочая поверхность стола в порядке, освещение достаточное, камин в отличном состоянии. Условия позволяют приступить к работе хоть сейчас.

Выйдя во двор, я остановился и вдохнул свежий воздух. Солнце, перевалив через крышу лавки, щедро освещало два чистых, готовых к работе помещения, которые ещё утром были складом пыли и забвения.

Ощущение было таким же, как после подготовки операционной: инструменты разложены, поверхности стерильны, свет выставлен правильно. Лавка постепенно превращалась в нечто, что уже хотелось назвать клиникой.

Крох неторопливо подошёл, ткнулся холодным носом в мою ладонь и поднял взгляд. Люмин прибежал с грядки и направился в кладовую обнюхивать свежевымытый стеллаж.

Я сполоснул тряпку, отжал ее и повесил сушиться. Вымыв руки, направился в лавку. Осталось приготовить партию корма на вечер, и можно пополнить запасы ингредиентов для изготовления свежих лекарств.

Решив сперва закончить с кормом, потянулся за ингредиентами, как внезапно услышал стук в дверь. Он прозвучал громко и нервно, кто‑то настойчиво бил в неё кулаком.

Я замер. Крох мгновенно насторожился, шерсть на загривке поднялась дыбом, уши встали торчком, но рыка не было. Люмин испуганно юркнул мне за ноги, прижавшись к сапогу.

Снова стук.

Когти скользнули по камню, из-за чего зверь едва не сорвался.

Четыре каменные пластины на его боках треснули, а ещё три отсутствовали, обнажая под собой розоватую, воспалённую плоть, покрытую корками засохшей сукровицы.

Брумиш карабкался.

Переход между Вторым и Первым слоями Леса устремлялся вверх настолько высоко, что зверь не мог охватить взглядом всю его протяжённость. Гладкие стены, отполированные водой и временем, почти не давали зацепок. Лишь изредка ему удавалось отыскать небольшие ниши, в которых он мог поспать и перевести дыхание.

Он карабкался так долго, что ощущение времени полностью размылось. Боль пронзала тело и от каждого рывка перед глазами вспыхивали тёмные пятна, но зверь упрямо продолжал подъём.

Длинная рваная рана на левом боку, полученная ещё на Втором слое, болезненно напоминала о себе. Несмотря на то, что кровь давно остановилась, тонкая корка, образовавшаяся на поверхности, то и дело лопалась от малейшего напряжения мышц.

На третий, или, возможно, пятый день подъёма, на него напала стая летучих хищников.

Существа напоминали змей, но с широкими перепончатыми крыльями, которые хлопали в полёте.

Первый хищник атаковал бесшумно. Брумиш уловил лишь едва заметное движение воздуха, и инстинктивно прижал голову к шершавой поверхности скалы, но тварь ударила в спину и её острые когти впились в уязвимую щель между пластинами. Второй и третий хищники напали одновременно, обрушившись сверху.

Он вжался в холодный камень и перестал двигаться. Тело бронебруса, созданное для выживания в жестоком мире, справлялось со своей задачей: каменные пластины, пусть и покрытые трещинами, надёжно укрывали позвоночник и рёбра от острых когтей. Он терпел, пока звери рвали ему спину, целясь в открытые участки. Каждый укус пронзал тело острой болью, похожей на удар раскалённой иглы, но зверь не издавал ни звука, только тяжело дышал и ждал.

Через какое-то время они улетели — то ли насытились, то ли потеряли интерес к добыче, которая отказывалась сопротивляться. Брумиш поднял голову и продолжил подъём наверх.

Гораздо позже, когда поверхность камня под когтями стала суше, зверь замер, услышав едва уловимый ритмичный звук, похожий на удары лап существа, каждый из которых заставлял дрожать скалу. Кто-то поднимался за ним. Медленнее, чем он, но увереннее, будто подъём принадлежал этому существу, и всё, что в нём двигалось, было лишь частью его территории.