Павел Селуков – Отъявленные благодетели (страница 30)

Вера: Так и будешь стоять?

Я: А что?

Вера: Я без лифчика.

Я: Я знаю.

Вера: Под одеяло заглядывал, извращенец?

Я: Стоило бы, но нет. Просто я понимаю твою логику. Думала, небось…

Вера: Небось.

Я: …что я приду пьяненьким, лягу к тебе голенькой, тепленькой, мяконькой…

Вера: …без трусиков…

У меня закружилась голова. Счастье оказалось слишком близко, чтобы не протянуть к нему руку. Ангел меня поймет. В конце, концов, мы не клялись другу друг в верности!

Я: Вера, понимаешь… В состоянии похмелья организм мужчины близок к смерти и поэтому стремится к продолжению рода. Я не уверен…

Вера: Снимай штаны!

Это прозвучало как приказ, а я ведь военный! Расстегнул ремень деревянными пальцами. Все было как в тумане, кроме самой Веры, она вдруг оказалась в таком как бы невероятном фокусе. Снял штаны. Главное, одни штаны, трусы почему-то не снял. Все-таки мы, военные, приказы понимаем буквально, даже если смекалистые, как Сократ.

Вера: А теперь надевай.

Я: Чё?

Вера: А как ты хотел? Проваливай, мне одеться надо.

Кажется, я сделал несколько шагов в сторону двери со спущенными до икр штанами. Ёбарь-пингвин. В чувство меня привел Верин заливистый смех. Нет, смех надел на меня штаны, а в чувство я пришел уже в машине, смачно отхлебнув из фляжки Фанагории. Вера собралась быстро, потому что ей и собирать-то было нечего. На заднее сидение она не села, Севу с переднего турнула. Это чтобы со мной не ехать. Гордая. Люблю таких. Да, по-детски гордая, неуклюже, но зато искренне, мы ведь все такие, в сущности, дети. Опыт, он на тебя только наматывается, наслаивается, как грязь на колесо, а колесо остается все тем же со дня изготовления и до тех пор, пока его бомжи на свалке не сожгут, чтобы обогреть заскорузлые руки. Я бы хотел обогреть чьи-нибудь руки, если уж честно. Вот Бориска после смерти хотел поучаствовать в чем-нибудь красивом, а я бы хотел поучаствовать в чем-нибудь теплом, потому что красота может быть холодной, фиг кого согревающей, а вот тепло всегда согревает, на то оно и тепло. Мне вообще кажется, что это наш главный дефицит, если на самих себя без лукавства посмотреть, а как бы честно.

Глава 6. Журавлёвка

Журавлёвка за Ростовом находится. Тысяч десять тут живет. А может, двадцать. А может, тридцать. Насрать вообще. Такой, знаете, городок, из тех городков, которые Остап Бендер предпочитал грабить на рассвете. Я эту херню вспомнил, потому что мы в Журавлёвку на рассвете въехали. Она как бы даже и не город: города обычно раскидываются, у них плечи есть, стать – а Журавлёвке нечем раскидываться, она вместо этого вытянулась, как кривая кишка, вдоль двух берегов Дона, повернувшись к реке жопой. А еще она не город, потому что архипелаг, только не островов, а районов. Из одного района в другой полчаса можно пилить. Журавлёвку как бы не человеческий ум измыслил, а человеческая хтонь – каждый селился, где хотел, где ему весело, вот из этого веселья Журавлёвка и выросла. Как грибы.

Мы указатель на Ондатровку проехали, когда я попросил Фаню остановиться. Я тут же, на обочине, хотел отлить – обочина же, чё такого, – но мне Верин взгляд не позволил. Я его прямо шкурой почувствовал и даже резко обернулся, а она резко отвернулась. Она меня ненавидела за то, что я всю дорогу молчал, вместо того чтобы хоть как-то вслух мучиться. Под таким взглядом ссать – это все равно что ссать, когда тебя под жопу пинают. Или ссать и одновременно чихать. Это физиологически невозможно. Человек так запрограммирован: либо ссыт, либо чихает, а если чихнуть, когда ссышь, член порвется. Я, конечно, сам не пробовал, но приятель моего приятеля чихнул так однажды, перешагнул через физиологию, а потом от него жена ушла, потому что у него вместо члена ромашка получилась. Короче, я с обочины спустился, перепрыгнул через канаву и до леска плюгавого дошел. А там яма, а на дне листья. Я с краю ямы встал и начал эти листья обоссывать, как бы рассеивать их струей. Рассеиваю такой, насвистываю, и тут на меня как дохнуло чем-то, не физическим даже, не запахом, а как бы… хер пойми… будто злом чистым, ужасом каким-то нездешним, кромешностью. Один раз со мной такое было. Я вышибалой в ночном клубе в Перми работал. А клуб этот в бывшей царской типографии находился, а там большевики, говорят, людей казнили. В лобешник там или как, не знаю. Помню, я на ночь остался, караулить. Клуб закрыл, а сам в випку поднялся – на диван прилег покемарить. И вот только я прилег, такой страх на меня напал, такой ужас, и будто голоса услышал, ходит кто-то: тут, там, рядом, повсюду. И желание убежать напало, кинуться со всех ног, хоть на улице ночь сиди, лишь бы не здесь. Сердце, помню, заметалось, как бабочка в горсти, и пот холодный по спине потек. Я дернулся было, но сумел себя остановить, на колени пал и молиться начал. Господь, говорю, что за ад тут вздрючился, кончай с этой херней, я не побегу! И не побежал. Правда, всю ночь на коленях простоял, прокачался назад-вперед, вправо-влево, как маятник. Вы только не подумайте, я не бабка, которая «Битву экстрасенсов» смотрит или там еще чего. Мне это рассказывать даже стремно. Перед самим собой стремно. На меня еще эмоциональная память как бы обрушилась, будто я не в лесу под Ондатровкой, а снова в том клубе, потому что я на колени бухнулся и чуть молиться не начал, как придурок. И начал бы, наверное, если б про Веру не вспомнил. Кнутом ожгло. Блин, думаю, а если… а вдруг?..

Подбегаю к машине, а Саврас башку по грудь из окна высунул и воздух нюхает, как волк. Нет, как пес, конечно, но это технически, потому что вы Савраса-то видели, какой из него пес? Мне иногда кажется, что, если Саврасу руки-ноги отрубить, он все равно кого-нибудь убьет. Терминатор-«самовар». Или змея. Уральская крокодиловая анаконда.

Саврас: Чуешь?

Я кивнул и очень внимательно посмотрел на Савраса. Он такую херню лучше меня чует. Не потому что сильнее, а потому что темнее, случилось с ним что-то в том трансе, когда он на полчаса сгинул. Он не говорит никому. А может, это и рассказать невозможно. Как иной сон или грибной трип. Слова несовершенны, когда дело касается непредметного мира. Разве что стихи, метафоры, символы. Поэтому, наверно, Библия в стихах и написана. Но и там, мне кажется, между строк больше растворено, чем в самих стихах.

Я попытался сделать уверенную, нихера не испуганную рожу. Я где-то слышал, что если, например, тебе грустно, то ты как бы поржи, и настроение сколько-то улучшится. Потому что не только из человека в мир проникает, но и из мира в человека проникает, а тело человека – это тоже для человека внешнее, но с ним соединенное, поэтому если тело ржет, то и человеку внутри тела уже не так паршиво становится. Или, скажем, приучил ты тело к распорядку дня, а потом и человек внутри тела к нему привык и спать в девять ложится. Уверенная, нихера не испуганная рожа не помогла. Может, словесно? Ну-ка, Олежек, брякни что-нибудь уверенное! Я Олег Званцев, всем выйти из сумрака! Идиот. Давай смешное. Когда над чем-то шутишь, оно сразу становится маленьким, даже если большое, а ты становишься большим, даже если маленький, круговорот масштабов такой. Понятно, что это все – самообман, но тут хоть за что-то бы ухватиться, так накрыло.

Я: Саврас, чё происходит? Зло пробудилось в Средиземье?

Да, Олег. Ты еще тот юморист. Лучше б хер достал и в воздухе им поболтал, смешнее бы вышло. Метамодернизм-метамодернизм, а сам – шут гороховый со средневековой ярмарки.

Я: Саврас?

Саврас вышел из машины, присел возле меня, прижал ладонь к земле. К нам подошел Фаня.

Фаня: Херня какая-то, мужики, да? Меня тоже чуток подтетерило.

Я: Еще как подтетерило.

Саврас: Подтетерило так подтетерило.

Из машины вышли Вера и Сева.

Сева: Мужики, а чего стоим?

Вера: Что такое «подтетерило»?

Я: Накрыло.

Вера: Я не с тобой разговариваю!

Я: Ты вообще ни с кем не разговаривала!

Вера: Вот именно! А ты сразу лезешь!

Я шагнул к Вере, взял за плечи.

Я: Посмотри на меня.

Вера подняла глаза, сначала в них плясала насмешка, но чем дольше она смотрела, тем серьезнее становился ее взгляд.

Вера: Да я больше по приколу…

Я: Тогда ладно.

Вера: Что он делает?

Я обернулся. Саврас снимал с себя одежду: джинсовку, футболку, джинсы, ботинки, носки, трусы. Я прижал Веру к себе, лицом к груди. Как вор, понюхал ее круглый затылок.

Я: Не смотри.

Вера: Что происходит?

Я: Саврас пытается это выяснить.

Вера: Голым?

Я обернулся, не отпуская Вериной головы. Саврас спустился с обочины, перепрыгнул через яму и побежал в лес. Бежал он не по-человечески, свесив длинные руки вдоль туловища, наклонившись вперед. А еще он бежал очень и очень быстро. Это был транс. Фаня собирал одежду Савраса.

Фаня: Скоро вернется.

Сева: Мне страшно, я нихрена не понимаю, но все же спрошу – откуда ты знаешь?

Фаня закинул одежду Савраса в машину.

Фаня: Он, когда надолго, одежду складывает, а тут разбросал.

Вера: Тебя, Сева, только это интересует? Олег, пусти…

Я отпустил Веру, она взяла меня за руку. При этом я не хотел ее трахнуть, я хотел о ней заботиться. Айвенго, в рот-компот.

Вера: Ребята, я серьезно. Чем вас таким накрыло?

Фаня: Ну, представь: ехала ты на дачу, а приехала в Освенцим.

Вера: Мы в Освенцим приехали?

Я: Типа того. Здесь очень сильные эманации зла.