Павел Селуков – Отъявленные благодетели (страница 29)

Фаня: Это ты к чему?

Саврас: А к тому, что я к ним, братан. Извини.

Саврас выжрал из горла полбутылки. Его кадык двигался размеренно, как поршень.

Я: «Квииин»!

Как-то так мы и оказались в свежеугнанной машине. Помню, Фаня сидел за рулем на правах диск-жокея, Сева дрых на переднем, а мы с Саврасом сидели сзади и орали песни. Пока не уснули обманчиво глубоким алкогольным сном. Он обманчивый, потому что ты не сам уснул, а под влиянием алкоголя. Если представить, что сон – это река, то алкоголь чужой рукой получается, которая твою башку в реку засунула. Ты в эту реку и не хотел, ты петь хотел и башкой вот так делать – тыц-тыц! Только это все-таки не рука, это алкоголь, который имеет свойство из организма выветриваться. Вот и наш с Саврасом выветрился, и мы как бы вынырнули, но не на воздух, а в легкое такое полупьяное похмелье. Нет. Не так. Когда алкоголь выветривается, рука как бы тает, и ты на поверхность хоть и быстро поднимаешься, но все равно плавно, а тут нас на поверхность выдернули. Это когтистая лапа реальности постаралась. Точнее, Вадик, дальнобой обоссанный, в нашу дверь ногой запинался. С похмелюги я прямо очканул. Не Вадика, всрался он мне. Мне вдруг почудилось, что мы снова на дороге недалеко от рехаба стоим, а в дверь рыжий консультант пинается, и я щас снова все это проживу. Типа зациклилось все каким-то хитрожопым образом, и я теперь вечность целую проживать это буду, пока истину не пойму. Правда, какая тут, к черту, истина? Одна вина.

За бортом машины собралось человек двадцать пьяных дальнобоев. Хорошо, что мы зачем-то закрыли двери. Наверное, Фаня закрыл, он, когда трезвый, очень бдительный.

Фаня: Никак ведь не угомонится.

Саврас: И снова седая ночь!

Я: Какого хера?!

Сева: Нас бить пришли.

Сева мелко засмеялся. Так некоторые толстые женщины смеются с короткими руками. Была у меня такая. Когда она смеялась, у нее весь жир на теле как бы вибрировал, колыхался навроде холодца. До того прямо отвратительно, что даже прекрасно. На самом деле руки у нее не короткие были, просто слишком жирные, чтобы казаться нормальными. Я тогда раздвигал границы сексуального опыта. А еще я где-то байку услышал, что у жирных телок щелка внутри тоже жиром заплывает и поэтому очень узкая. Подтверждаю – узкая. А может, у меня просто член большой. Хотя все мужики думают, что у них член большой. Я давно хочу линейкой измерить, но не решаюсь, вдруг расстроюсь. Если вдуматься, я с той толстухой даже не спал, я проводил научное изыскание. Сейчас вот тоже одно проведу: сколько времени понадобится злому халулайцу, чтобы оторвать головы двадцати пьяным обнаглевшим дальнобойщикам?

Пока я все это сумбурно думал, Вадика оттащили от машины, но он к ней рвался, как пес.

Мы с Саврасом одновременно потянулись к шпингалетам, чтобы выйти уже наружу и разложить этих мудил по полочкам. Тут к нам резко чуть ли не перелез Фаня.

Фанагория: Стоп-хали-хало!

Я: Чё это?

Фанагория: Я выйду и все порешаю. А вы сидите.

Саврас: Он нашу машину пнул!

Фанагория: Я ее угнал два часа назад. Когда у тебя успела возникнуть с ней глубокая эмоциональная связь?

Саврас: Я в ней спал.

Фанагория: Не с ней же. Все, я пошел. Сидите.

Я: Там же Вера одна! А если они… Сука!

Я поднял шпингалет. Фаня тут же его опустил.

Фанагория: Все с ней в порядке. Я ее приведу, не ссы.

Саврас: Дым сигарет с ментолом…

Я: …пьяный угар качает!

Фаня открыл дверь и вышел на улицу. Я чуть приспустил окно и закурил с наслаждением. Дальнобои подобрались, как бы сгрудившись вокруг Вадика.

Вадик: Чё ты выполз? Пусть этот выходит!.. Он к моей соске…

Фанагория: Мужики, тормозим! Вы чё творите?! Опера гуляют!

Фаня достал из кармана ксиву и очень уверенно щелкнул ею перед дальнобоями.

Вадик: Как – опера?

Фанагория: Так! Из убойного. Майора обмывают. Щас позвонят, и пизда рулю.

Я заржал. Если мы опера, а они дальнобойщики, то пизда, действительно, рулю. Какой все-таки Фаня, вот… эстет, словесный как бы, нечаянный даже… не знаю… боженька!

Я: Люблю я Фаню!

Саврас: Обожаю! Съесть иногда прямо хочу! И запить Фанагорией!

Я: Фанагорию Фанагорией!

Мы с Саврасом заржали. Нас прервал Вадик. Он подошел к моему окну.

Вадик: Простите, чё. Неправ был.

Я: Прощаем. Мы великодушные.

Саврас: Иди на хер отсюда, дебил.

Грубость Савраса как бы отскочила от стеклянных глаз Вадика. Мы для него перестали быть людьми, с которыми можно драться или на которых можно обидеться, мы стали властью, а на власть простой человек не обижается, – это как на погоду обижаться или, например, всерьез расстраиваться, если тебе Костя Цзю рожу кулаками разворотил. Слишком уж силы неравны, изначально неравны, испокон, поэтому и заднюю дать не стремно, а даже как бы и правильно, даже как бы и молодчага, разрулил ситуёвину. Можно, конечно, сказать, что Вадик тупо зассал, но тут глубже всё, хтоничнее, что-то вроде извращенного смирения, когда миропорядок земли есть и миропорядок души. Как у обезьян. Там альфачу подчиняются не потому, что он всех с утра до вечера лупит, а потому, что все просто знают, что он альфач, который способствует общему выживанию. Власть тоже способствует нашему выживанию. К сожалению. Нечем тут нам гордиться.

Дальнобои, хоть и бухие, а свинтили резво. Фаня подошел к моей двери и театрально ее распахнул.

Фанагория: Олег Батькович, забирайте даму сердца, и погнали отсюда!

Я вылез из машины и пошатнулся. Фаня придержал меня за локоть.

Я: Она не дама сердца, она…

Фанагория: Кто?

Я: Ты такой балбес! Я так тебя люблю!

Я поцеловал Фаню в щеку и пошел в номер. С каждым шагом моя походка наливалась твердостью, а душа – виной, но уже не по поводу убиенных, я виноватился перед Ангелом. Не то чтобы ее образ вытравил наш квест или заслонила Вера, просто… Я так привык жить здесь и сейчас, что будто разучился хранить память. Не только о ком-то конкретном, а как бы вообще память. Или, наоборот, научился отбрасывать ее, как ящерица хвост. Не знаю. Может, память представляет для меня опасность? Может, если я однажды вспомню все, меня разорвет, как ветхий бурдюк от злого молодого вина? «От злого молодого вина!» Какая херня в башке с похмелья! «Я – поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик!»

Вера спала. Я обошел кровать и присел возле нее на корточки. Лицо выглядело заплаканным. Я потрогал подушку – влажная. Вера проснулась. Я это почувствовал.

Я: Мне очень жаль, что я соблазняла Олега. А еще жальче, что не соблазнила.

Вера: Я не говорю – жальче.

Вера резко открыла глаза. Будто, знаете, льдом в меня выстрелила.

Вера: Чё приперся? Фу, от тебя перегаром воняет! Не дыши!

Я повернул голову вбок.

Я: Мы уезжаем.

Вера подперла голову рукой.

Вера: Посреди ночи?

Я: Поперек.

Вера: Чего?

Я: Собирайся. У нас новая машина – старая «тойота».

Я встал, но почему-то не уходил.

Вера: Откуда?

Я: Из леса, вестимо.

Вера: Ты невозможный человек!

Я: Человек ли?

Вера села, запахнувшись в одеяло.