Павел Селуков – Отъявленные благодетели (страница 10)
– Ничего. Я б на тебе женился, не будь я метамодернистом.
– Я б за тебя не пошла. Ты не перспективный. И квартира маленькая. Формовщик, какое будущее тебя ждет, мальчик?
– Ты ищешь бури, девочка…
Ангел сняла ботинки и джинсы. Я остался в трусах и носках.
– Олег, мы уже нашли бурю. Понять бы только, что это за буря.
– Поймем. Не мы, так Федор. У него вообще нет нераскрытых дел. Если б не он, «Путилин и Ко» давно бы разорились.
Я померял штаны. Широкие, из крепкой милитаристской ткани, они внезапно сели идеально. Ангел окинула меня оценивающим взглядом.
– Мне нравится.
– Мне тоже.
– Ты мне доверяешь, Олег?
Я напрягся. Такие вопросы обычно предваряют лютые перемены. Сейчас я был слишком расслаблен. Мой голос осип.
– Доверяю.
– Спасибо. Тогда я пойду в зал и подберу тебе остальные вещи. А ты сиди здесь.
Я выдохнул. Когда Ангел узнает меня получше, она перестанет так шутить.
Через пятнадцать минут я вышел из примерочной новым человеком. Ну, не совсем человеком – придурком. На мне были: зеленые штаны, синие шузы, черная толстовка «Нирвана», желтая ветровка и красная бейсболка «Манчестер Юнайтед». Ангел оглядела меня с расстояния, подошла и сказала:
– Восхитительно! Остался последний штрих.
– Какой?
– Очки в роговой оправе, перемотанные изолентой. С толстыми стеклами. Люди будут отводить от тебя глаза. Ты вызываешь чувство неловкости. На тебя неохота смотреть второй раз.
– Зашибись. Теперь переоденем тебя.
– Я кое-что себе присмотрела.
– Что?
– Сейчас увидишь. Я уже отнесла вещи в другую примерочную. Вот. Стой здесь, у шторки. Я тебя позову.
Ангел одевалась недолго. Через две минуты из-за шторки раздался ее голос:
– Отдергивай, Олег.
Я отдернул. Ангел была в розовом комбинезоне. Я хохотнул и пощупал материю. Я испугался, что она в нем спарится. Не спарится. Комбинезон оказался довольно легким. Да и сентябрь с каждым днем октябрел.
– А ботинки?
– Пусть будут мои черные. Тут еще капюшон есть, на случай дождя.
Мы пошли на кассу. За все про все вышло девять тысяч восемьсот рублей. Девяносто пять тыщ в сухом остатке. Возле прилавка у меня возникло предчувствие, что без грабежа это путешествие не обойдется.
На улице накрапывал дождик. Ангел накинула капюшон. По диагонали от секонда, метрах в трехстах, мерцала неоном закусочная. Искать что-то приличное не было времени. Я хотел развеять Бориску над Красной площадью этой ночью, но метро всю ночь не ходит. Надо либо очень торопиться, успевая до закрытия, либо ехать с ранья, либо доехать на машине до Малой Лубянки, а оттуда двинуть пешком одну остановку метро. Последний вариант выглядел опасным, потому что ночью по Москве бродит не так много людей, как принято думать об этом в провинции. Хотя безопасного времени в принципе не существует. Тут надо доверять чуйке. Чуйка говорила мне, что медлить не стоит. Я взял Ангела под руку, и мы пошли в закусочную. Взяли две шаурмы с бараниной и два кофе. Официант, бегло говорящий по-русски, рассказал мне, где стоят шабашники. Перекусив, мы пошли к голицынским бомбилам. Они тусовались неподалеку от конечной остановки автобуса. На пустыре стояла одна машина – бордовая «шевроле-лачетти». Я постучал по стеклу. Стекло уползло вниз. За рулем сидел парень лет тридцати.
– Здорова. До Красной площади сколько возьмешь?
– Три шутки.
– Пойдет. А до Питера?
– Чего?
– Сначала до Красной, а потом сразу до Питера?
– Ленина хотите умыкнуть?
Я прикололся. Люблю веселых шоферюг.
– Я бы умыкнул, но чё с ним делать?
– Тоже верно. До Питера семьсот кэмэ. Пятьдесят литров бензина. Бензин оплачиваете вы. В оба конца. И двадцатку сверху.
– Пятнашку. Или двадцатку, но бензин в один конец.
– Восемнадцать. Двое суток убью. Жена, дети…
– И старуха-мать, знаю. Шестнадцать, или я пошел искать другую машину.
– Вы буквально выкручиваете мне руки.
– А ты буквально делаешь мне больно своей корыстью.
Водила хохотнул.
– Меня Сева зовут. Погнали за шестнадцать. Но до Красной три штуки отдельно.
– Меня Олег зовут. А это…
Ангел, с улыбкой наблюдавшая за нашими переговорами, представилась:
– Я – Ангелина. Приятно познакомиться, Сева.
Дождь усилился. Мы сели в машину.
– Можно вперед, если хотите.
Ангел ответила за двоих:
– Мы друг без друга не можем. Смешно, правда?
Сева ничего не ответил. Завел машину, взмахнул дворниками, и мы поехали на Красную площадь. Ангел поставила рюкзак на сиденье и вжикнула молнией. Из черного зева показалась серая урна с Борискиным прахом.
Ехать по ночной Москве – это не то же самое, что ехать по ночной Перми. Пермь легко присвоить. Для того чтобы присвоить Пермь, необязательно быть очень уж большим. Для того чтобы присвоить Москву, надо раздаться. В столицу я припозднился. Пять лет назад осенила меня эта идея. Я подгадал к отпуску, купил билеты и улетел. Главное отличие Москвы от Перми, если рассуждать не утилитарными категориями, а в русле присвоения – это, конечно, метро. Передвигаться по верху в Москве затруднительно и дорого. А когда передвигаешься по низу, в голове картинка не складывается. Москва получается рваной, безо́бразной. Ты как бы в одном месте под землю спустился, в другом вспучился, а что там между норами – хрен его знает. Москва – это вообще «хрен его знает» в вакууме. Дайте депровинциализацию, кричат, дайте децентрализацию! Смешные регионы. Ежу понятно, что такой огромной страной, как Россия, невозможно управлять из Москвы. Но кто же дает децентрализацию? Депровинциализацию кто дает? Никто. Волюшку не дают. Самостоятельность не клянчат. Дай вон ее Перми, это ж офонареть, что будет! Москва – это символ России, если под Россией подразумевать повсеместную черезжопность. Демократию, права человека, другие ништяки у нас обществу всучило государство. Но разве такое бывает, чтобы государство всучило обществу хоть что-то, ограничивающее власть самого государства? Одни словесные конструкторы в воздухе плавают. Потряси любой, и содержание валится под ноги. «Если выпало в империи родиться…»
Завали-ка ты хлебальник, политолог. Я всегда перед «стрелками» и конкретным рамсиловом на отвлеченные темы думаю. Не просто отвлеченные, а масштабные, чтобы мои проблемы не казались такими уж неподъемными. То есть чисто умозрительно я засады на Красной площади не предвидел, но чуйка скверная хорохорилась. Когда Собянин киоски и другую жизнь из центра вышвырнул, Москва стала красивее и страшнее одновременно. Это как ехать в Вавилон и найти его Иерусалимом. В небесном смысле. Ну, или удачно прикидываться Европой, когда ты Азия. У меня от такой мимикрии мурашки по коже. Она как бы усиливает азиатчину. Настолько все тупиково, что на фоне этой тупиковости федеральный розыск и тупиком не кажется. Просто стремно как-то, что наше с Ангелом прахо-медовое путешествие превратилось в такую вот кровавую херню.
Ангел сидела спокойно, но ближе к центру заерзала и придвинулась ко мне. Я кайфую от ее сдержанности. Могла бы прижаться, сказать какую-нибудь чушь. Нет, молчит. Я тоже молчал. Если не накручивать – плевое дело. Взял щепотку Бориски, бросил в воздух и кати себе в Питер. На самом деле я неправильно называю Петербург – Питером. У нас с ним недостаточно близкие отношения для этого. Я там и был-то всего один раз.
– Сева, парканись на Малой Лубянке где-нибудь. Мы пройтись хотим.
– Сделаем. Задаток дашь?
– Чтобы ты с ним уехал, и ищи ветра в поле? Три косаря дам. Остальное – по дороге в Петербург.
– Ладно.
Сева долго искал парковочное место, но все-таки нашел. Вокруг вздыбился сталинский ампир. Город казался преувеличенно четким, холодным, красиво-казенным, необжитым. Мне почему-то вспомнился фильм с Уиллом Смитом «Я – легенда», это где он в одну каску по безлюдному Нью-Йорку ходит и с манекенами здоровается. И еще Детройт из «Выживут только любовники». Когда происходит непонятное… Нет, не так. Когда мне страшновато, я почему-то прячусь в двух берлогах – самосочиненной философии и культурных аллюзиях. Иногда я думаю, а не из подобного ли страха родился постмодернизм?
Мы с Ангелом вылезли из машины и пошли на Красную площадь. Миновали Воровского. Спустились в переход. Оставили за спиной Лубянку. Вышли на Никольскую. У Ветошного переулка я остановился. Исчезли люди. До Ветошного прохожие встречались постоянно, а тут неожиданно вымерли. Наверное, надо было дать заднюю. Развеять Бориску ценой своей жизни мне как-то не улыбалось. Просто… Надоели непонятки. Разузнает Фаня, не разузнает – бабка надвое сказала. А тут можно языка взять и расспросить по-свойски. Я с детства такой. Не могу бояться или жить в тумане. Иду на страх, в туман этот, даже если жопу могут прищемить, и всех бью и все выясняю. Не потому, что я смельчак, а потому что слабак. Не могу долго бояться или плавать в неизвестности.
– Ангел, дай мне урну и возвращайся в машину.
Ангел тоже чувствовала неладное. Она и так-то белоснежная, а тут вовсе в снежинку превратилась, обелела. И глаза горят. Я аж залюбовался.
– И не подумаю. В конце концов, это мой муж.