Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 98)

В начале 2002 года «Джойнт» пригласил в Киев архитекторов, заранее им отобранных, для участия в конкурсе. При этом, увы, среди них не оказалось ни одного из участников архитектурных конкурсов 1965-1966 годов, на что обратил сердитое внимание даже апологет Общинного центра И. Левитас. Впрочем, воспользоваться прекрасными старыми проектами как таковыми все равно не получилось бы — то были проекты памятника или мемориала, а о чем-то вроде общинного центра вопрос тогда и близко не стоял: спасибо, что не закрывали синагогу, за что тоже приходилось бороться.

Именно тем, что приоритетом «Джойнта» был именно общинный центр, а не музей, объясняется то полное равнодушие, которое «Джойнт» испытывал к двум уцелевшим аутентичным зданиям возле Бабьего Яра — конторе Еврейского кладбища (улица Ю. Ильенко, бывшая Мельникова, 44) и танковым гаражам (Дорогожицкая, 2).

На встрече с архитекторами Фильваров изложил свою рамочную концепцию центра, опубликованную накануне в виде брошюры. Там он, в частности, писал:

Центр «Наследие» объединит в своей структуре в единое целое историю евреев в Украине и мире, еврейские духовные традиции с требованиями, предъявляемыми современностью по наиболее эффективной организации еврейской общинной жизни. <...> Его местоположение в пространстве Мемориала «Бабий Яр» в Киеве позволит органично включить его деятельность в атмосферу самоосознания исторических судеб еврейского народа и необходимости возрождения его созидательного духа[990].

Тут, по-моему, все достаточно откровенно и очевидно. Конкретный общинный центр и исторический мемориал — это же совершенно разные вещи: первый должен быть вписан в пространство второго — пространство, которого как не было, так и нет, и на создание которого тот же «дядюшка» «Джойнт», по недомыслию или по скромности, не претендовал. Быть может, он строил из себя простачка и с деланой наивностью полагал, что мемориал в Яру — это «мандат» украинского государства, а его, «Джойнта», мандат — это киевский общинный центр (при этом — дайте мне землю непременно у Бабьего Яра, пожалуйста!).

Такая «наивность» в украинской реальности — признак «заказчика музыки», а не профессионализма. Улыбку вызывали и такие детсадовские «дядюшкины» трюки, как сказка о якобы анонимном жертвователе, призванная микшировать протесты, и о конкуренции за выделенный участок (мол, если не с «Джойнтом», то получите сюда, евреи, настоящих тусовщиков!).

Именно первоначальное дистанцирование от сути этого места — сути настолько очевидной, что «Джойнт» и сам был не прочь к ней прислониться — и было, соглашусь тут с противниками проекта, серьезнейшим просчетом «Джойнта». Именно оно породило убийственный с точки зрения дискредитации проекта главный слоган его противников: «Танцы на костях!»[991] Слоган, успешно работавший даже после того, как конкретная ошибка была осознана и насколько возможно смягчена.

В конце 2002 года тот же Фильваров уже оправдывался, поправлялся и не без лукавства заявлял:

Моя точка зрения с самого начала <sic!> заключалась в том, что этот объект — это не общинно-культурный центр, а это мемориально-просветительский общинный центр. Причем слово «общинный» я включал сюда, в это название не с точки зрения организации общинной деятельности, а с точки зрения принадлежности этого объекта общине, а не, скажем, Киевскому горисполкому или Киевскому горсовету[992].

7 мая 2002 года «Джойнт» пригласил представителей киевской интеллигенции в Дом художников на общественное обсуждение эскизных проектов Еврейского общинно-культурного центра «Наследие». Открыл его Фильваров, представивший задачи и структуру будущего Центра, после чего каждый архитектор представил свой проект.

Затем началось обсуждение, тон которому задало выступление Татьяны Чайки, поэта и философа:

Я скажу как человек, у которого пятнадцать членов семьи лежат на этом месте. Для меня, как и для многих сидящих здесь, Бабий Яр навсегда останется, прежде всего, местом их гибели. И перешагнуть через это очень трудно. Я не знаю, кому принадлежит идея выбора места строительства этого общинного центра. Я понимаю, что это подарок, я очень благодарна за него. Но родители научили меня, что не все подарки нужно принимать с легкостью. Подарок на этом месте лично для меня — горький подарок. Принять его пока очень сложно[993].

Эта мысль была очень созвучна пафосу статьи Ильи Цирмана «Цена подарка», вышедшей в «Еврейском обозревателе»[994] в апреле 2002 года:

При мысли о занятиях танцкружка или студии рисования, или вообще о каких-либо развлекательных мероприятиях в будущем Центре, становится все-таки не по себе... Вряд ли от кого-то из еврейских лидеров мы услышим громкие протесты по поводу этого проекта. Он столь масштабен, что гарантирует занятость (или видимость занятости) очень многим еврейским структурам[995].

После этого было еще много выступающих, но большинство их сводилось к вопросу: общинный центр — это хорошо, «Джойнту» спасибо, но вот только одно смущает — почему в Бабьем Яру?

Назавтра, 8 мая 2002 года, жюри закрытого конкурса отдало первое место проекту общинного центра «Наследие», предложенному израильскими архитекторами Даниэлем и Ульрикой Плезнерами. По мнению архитекторов и заказчика, главное назначение центра — соединять мемориально-музейную, научно-исследовательскую и общинно-культурную функции, символизируя возрождение силы еврейского духа и торжество новой жизни, возникающей из старых корней.

А теперь посмотрим, как этот синтез-симбиоз отразился в победившем проекте. Общая полезная площадь объекта — 7100 м[996] (на втором этапе строительства — 18 тыс. м[996]). Из них — NB! внимание! — на все музеи комплекса (Бабьего Яра, Холокоста, истории Второй мировой войны, еврейского искусства, истории евреев Украины) отведены 815 м[996], или 11% площади (собственно, для музея Бабьего Яра выделено 75 м[996], или 1 %!). Еще 8% — это библиотека, выставочные залы и исследовательский центр, итого на первые две функции из трех — аж 19% общей площади, т.е. меньше даже пятой части! Как-то негусто для феномена Бабьего Яра.

Остальные же 81 %, или четыре пятых, доставались театру с двумя залами на 350 человек, с площадкой для светомузыкальных представлений и летних концертов, синагоге[997], клубным, учебным, детским и художественным классам и мастерским, кафе, магазину израильских сувениров[996]. Сюда же переехали бы ветеранские организации и объединения узников.

И еще одно. Если достаточная историко-музейная квота в картине мира от дядюшки Джойнта — 20 %, то почему же Левитас в своих публикациях называл другие цифры — от 50 до 60 %? Чтобы поверить в них, надо или разучиться арифметике — или усомниться в чистоте замыслов.

Подавляющему большинству киевских евреев было, конечно же, глубоко наплевать на страсти кучки неравнодушных. Линии же расхождения между последними прошли сразу по нескольким трещинам.

Одни, понятное дело, были решительно за общинный центр «Наследие». Другие — категорически против!

С обеих сторон посыпались взаимные обвинения в «профессиональном еврействе»: сторонники — таковы, потому что денежные потоки пройдут через них, а противники — таковы же, что денежные потоки пройдут мимо них, а они хотели бы, чтобы через них.

У сторонников центра — аргументация бедняков!

«Евреи, это же роскошный подарок! Зачем смотреть ему в зубы? И глупо же не брать! Ну обидно же будет, если останемся без ничего! Ах, как бы “Джойнт” и его инкогнито-спонсор не передумали! Ах, как бы разрешение не передали другим претендентам на эту землю!»

У противников аргументация чуть богаче — да, бедных, но гордых.

Галаха в этом споре перемешана с геоморфологией, но заметно, как ими двигало в первую очередь неодолимое желание сокрушить побеждающего супостата. Сами они в Бабьем Яру чаще раза в год не бывают, но все равно — они против любого строительства в Бабьем Яру, хотя бы и музея. Русский Виктор Некрасов не побоялся при советской власти пободаться за еврейский овраг с горисполкомом, а после его отъезда против построенной над разоренным Еврейским кладбищем телебашни ни один из обличителей дядюшки Джойнта ни голоса не возвысил, ни пера не поднял.

В сущности, у противников даже не Бабий Яр — расстрельные места или костровища в овраге, а какой-то «Биг-Бабий-Яр», куда входит все — и противотанковый ров на Сырце, и эсэсовская казарма, и даже Куреневка, раз туда дошла пульпа. А поскольку кости, прах и пепел мусорками, селем и самосвалами были вспаханы-перепаханы, то нельзя ничего и нигде! Пурим или рабочее место в Бабьем Яру — это же танцы на костях и циничное кощунство над памятью погибших! Позор дядяюшке Джойнту, все подарки его — долой, гоу хоум!

Среди вторых были и третьи. Они принимали проект, но с одной оговоркой: мемориал в Бабьем Яру — пожалуйста, а общинный центр — где угодно, но только не здесь. Резонно: любое разведение двух конкурентных функций — мемориальной и общинной — немедленно лишило бы конфликт остроты, задав первым и вторым площадку для поиска и обретения компромисса.

Увы, это не сработало. Вместо того, чтобы употребить теплые отношения с мэрией на работу над ошибками и исправление их, «Джойнт» со своим Оргкомитетом лег на курс косметических поправок и продавливания своего плана.