Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 53)

А вот как. Летом 1945 года в свою квартиру на Китаевской улице вернулась из эвакуации еврейская семья Рыбчинских. В их квартиру самовольно вселилась семья Грабарей, которых, по законному требованию Рыбчинских, выселяли из нее, причем — из-за их вопиющего самоуправства — без предоставления какого-либо жилья.

И тогда мать семейства попросила помощи у сына-красноармейца, Ивана Захаровича Грабаря, 23-летнего гвардии рядового. Тот немедленно выехал, прихватив с собой в помощь друга — гвардии младшего сержанта Мельникова Николая Александровича. За несколько дней до своей смерти Иван заходил в прокуратуру, где сказал: «Что же мы воюем, а наши квартиры жиды занимают?»[555] Где и как он сражался за Родину, мы не знаем, но, судя по базе данных «Подвиг народа», боевые заслуги гвардейца перед отечеством ни орденами, ни медалями отмечены не были.

Но ничего не помогло — Грабарей все равно выселяли на улицу. И вот 4 сентября друзья напились с такого горя в пивной, после чего решили выместить накопившуюся злобу на каком-нибудь жидяре. Ни на какое сопротивление, возмездие или наказание приятели не рассчитывали: в Киеве, по их мнению, евреям полагалось только утираться, улыбаться, сплевывать зубы, помалкивать в тряпочку и идти подальше... А вот и он, жидяра, — одинокий и хлипкий: то, что им, храбрецам, надо! Как его звать-величать и кто он таков — неважно: однозначно жид, и щас ты, сука, нам за все ответишь, за все вашенское племя!

И в этом была их роковая ошибка! Ведь подвернулся им не абы кто, а офицер и сотрудник органов — старший лейтенант Иосиф Давидович Розенштейн, старший радиооператор отдела «Б» НКГБ УССР, 1912 года рождения, проживавший по Заводской улице, 30. В 17 часов 30 минут, одетый в гражданское, он возвращался из булочной домой и столкнулся нос к носу с пьяными гвардейцами. Те и правда начали его оскорблять и избивать (двое дюжих гвардейцев как-никак!), так что отбиться получилось только с помощью случайных прохожих.

Но Розенштейн не абы какой еврей, а чекист, он вскипел и пренебрег трусостью. Придя домой, надел свою форму, взял служебный пистолет «ТТ» и, в сопровождении жены, направился во двор дома матери Грабаря (видимо, знал ее адрес), где в это время находились оба обидчика. Разговор же был аффектно-короткий: тремя выстрелами он убил обоих.

А как только аффект прошел, бросился бежать, но его перехватили милиционеры и доставили в отделение. В это же время толпа набросились на жену Розенштейна и на случайного прохожего еврея, Спектора, и жестоко избила их.

Нападения повторились и 7 сентября, в день похорон. Собралась большая и агрессивная толпа, двинувшаяся на Лукьяновское православное кладбище, но не по прямой дороге, а через центр Киева, громя и сметая все на своем пути, избивая прямо на улице встречавшихся на пути евреев и разбивая камнями окна квартир, откуда, как кому-то казалось по испуганным выражениям лица, выглядывали евреи. Противодействия им со стороны милиции долго не было никакого. Зато противодействие было со стороны воровского «интернационала»: дойдя до Евбаза, т.е. Еврейского (Галицкого) базара, где погромщики намеревались от души покуражиться, они уткнулись в группу молчаливых людей с недобрыми взглядами и так называемыми «гестаповскими»[556] ножичками в руках. После чего толпа потопталась, молча повернула и двинулась, оглядываясь, к кладбищу через вокзал[557].

После погребения, по-прежнему не встречая ни малейшего противодействия, поредевшая толпа продолжала бить евреев и грозилась собраться назавтра с силами и продолжить. И лишь теперь милиция показала личико: на самом излете погром все-таки был остановлен.

Так что это был классический еврейский погром — с классическим же поведением чинов правопорядка[558]. И антисемитская власть «народного гнева» антисемитов испугалась больше и пуще, чем реакции евреев.

И вот финал: 1 октября 1945 года Военный трибунал приговорил Розенштейна к высшей мере наказания, но без конфискации имущества. Сделано это было на основании пункта 2 Постановления ЦИК СССР «О подсудности военным трибуналам дел об убийствах частных граждан военнослужащими» №532/6 от 7 июля 1934 года:

Центральный Исполнительный Комитет СССР постановляет:

1. Дела о всех совершенных советскими военнослужащими убийствах частных граждан отнести к подсудности военных трибуналов.

2. При наличии особо отягчающих обстоятельств применять по этим делам высшую меру уголовного наказания — расстрел.

Председатель Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР М. Калинин.

И.о. секретаря Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР А. Медведев[559].

Иными словами: угроза для погромщика в военной форме была применена к военнослужащему — жертве антисемитского нападения, а сама антисемитская провокация, оскорбления и распускание рук перед роковыми выстрелами сочтены были не смягчающими, а отягчающими вину «обстоятельствами»!

Это вам не буржуазный суд — не суд каких-то там присяжных в Париже, оправдавших, например, часовщика — убийцу Петлюры!

Этого приговора еще не могли знать четверо киевских евреев-фронтовиков — Котляр[560], Забродин, Песин и Милославский[561]. Около 8 октября 1945 года[562] — за неделю до приговора Розенштейну — они обратились с письмом к Сталину, Берии и Поспелову (главреду «Правды»). То есть — к партии, к тайной полиции и к пропаганде!

Начинается письмо пафосно и эпически:

Закончилась великая и тяжелая Отечественная война. Усилиями всех народов СССР одержана невиданная в истории победа. Каждый советский гражданин вправе сейчас гордиться своей Родиной, своей большевистской партией, своим родным т. Сталиным, которые привели нас к этой победе.

Возвратившись после четырехлетнего отсутствия в наш родной гор. Киев для того, чтобы перейти к мирному труду и взяться за его быстрое восстановление, мы, группа демобилизованных коммунистов-фронтовиков, были удручены, когда узнали, что делается в Киеве, столице Советской Украины.

Мы, по правде сказать, не узнали наш город не только по его внешнему виду, но и по той политической обстановке, которая в нем сейчас существует. Мы не можем понять политического лица этого города. Как-то не верится, что мы находимся в столице той Республики, которая входит в великий Союз Советских Социалистических Республик.

Здесь сильно чувствуется влияние немцев. Борьбы с политическими последствиями их политического вредительства здесь не ведется никакой. Здесь распоясались всякого рода националисты, порой с партийным билетом в кармане. Здесь никак не чувствуется духа интернационализма, являющегося знаменем нашей партии и советской власти. Здесь свирепствует еще невиданный в нашей советской действительности АНТИСЕМИТИЗМ. Слово «жид» или «бей жидов» — излюбленный лозунг немецких фашистов, украинских националистов и царских черносотенцев — со всей сочностью раздается на улицах столицы Украины, в трамваях, в троллейбусах, в магазинах, на базарах и даже в некоторых советских учреждениях. В несколько иной, более завуалированной форме это имеет место в партийном аппарате, вплоть до ЦК КП(б)У. Все это в конечном итоге и привело к еврейскому погрому, который недавно имел место в г. Киеве.

Далее евреи-фронтовики пишут:

К нам в армию доходили вести о положении в Киеве, но мы в это не верили, а сейчас, к сожалению, пришлось в этом убедиться. Создавшаяся здесь в Киеве ситуация обязывает нас, коммунистов, воспользоваться правом, предоставленным нашим партийным уставом, где сказано, что член партии имеет право «обращаться с любым вопросом и заявлением в любую партийную инстанцию вплоть до ЦК ВКП(б)» и просить Вас о принятии срочных мер к оздоровлению той политической обстановки, которая создалась здесь, ибо дышится в ней весьма тяжело.

Весьма неприятным и скандальным для нашей партии и для нашей социалистической Родины является тот факт, что после нашей победы над коварным немецким фашизмом здесь, в Киеве, возник первый в условиях советской власти еврейский погром, о котором уже, по всей вероятности, стало известно и за пределами нашей Родины.

Что привело к этому погрому и как он мог возникнуть в нашей советской действительности? В результате разнузданного антисемитизма, свирепствующего в Киеве, много евреев ежедневно подвергается оскорблениям и избиениям, и никто из властей не становится в их защиту. В первых числах сентября с. г. на одного еврея, майора НКВД УССР, посреди улицы напали два антисемита в военной форме и после нанесения ему оскорбления тяжело избили его. Не выдержав всех этих издевательств и, видимо, морально тяжело переживая за все то, что сейчас переживают в Киеве все евреи, а вместе с ними и демократический элемент других наций в связи с разгулом антисемитизма, майор, находясь в состоянии аффекта, убил из револьвера двух антисемитов. Этот выстрел послужил сигналом к началу еврейского погрома. Похороны антисемитов были особо организованы. Их проносили по наиболее многолюдным улицам, а затем процессия направилась на еврейский базар. Эта процессия была манифестацией погромщиков. Началось избиение евреев. За один этот день было избито до 100 евреев, причем 36 из них были отвезены в тяжелом состоянии в больницы г. Киева, и пять из них в этот же день умерли. Попутно пострадали несколько русских, которые своей внешностью были очень похожи на евреев, и погромщики избивали их наравне с евреями.