Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 137)

Во всех остальных блоках звук есть: слышны или голоса (подреставрированные, разумеется) держащих речь людей, или воссозданный с помощью звукового дизайна фон: шумы самолета, грохот взрывов, лязг гусениц, треск огня, человеческий говор. Из именных «голосов» особо выделю генерал-губернатора Франка в Лемберге в июле 1941 года, генерал-лейтенанта Хрущева и полковника Армии Крайовой (sic!) Филипповского во Львове в июле 1944 года, а также участников процесса над нацистскими преступниками в Киеве в 1946 году — одного из обвиняемых (Изенмана) и трех свидетелей (Артоболевского, Оначко и Проничевой).

Превосходна работа с немецкими, российскими и прочими архивами[1319]. Главные находки — из Красногорска, из Штутгарта и из частного архива Карла Хопкинса. Иные сцены — натягивание вместо галифе брюк только что отпущенным из немецкого плена и немного стесняющимся оператора солдатом-украинцем или же подача бабами-украинками соответствующих заявлений на своих (или как бы «своих») мужиков — могли бы даже смахивать на постановочные, когда б не полная невозможность для какого угодно режиссера, хоть с самой маниакальной страстью к доподлинности, подобрать такие «декорации», а для артиста — «сыграть» это самое смущение.

И то: что может быть правдивей и художественнее документа?!

Война — это сущий ад, говорят кадры. Горящие избы, взорванные дома, дым до небес, горы убитой техники, груды искореженного металла, горы не преданных земле трупов и — визуально едва ли не самое страшное — мириады мух над мертвыми лицами.

Сопоставляя, сводя разные источники, Лозница попытался придать им некий объединяющий композиционный ход. И несколько раз ему такие закольцовки удались. Укажу на три из них.

...Ах, как сдирали, веселясь, и как рвали портреты «жидобольшевика Сталина», как наклеивали на тумбы и на трамваи клейстером портреты «Гитлера-освободителя»! Точно так же весело рвали и сдирали потом портреты фюрера, крушили обухом топора немецкие дорожные указатели, нежно рисовали кисточкой и устанавливали свои знаки.

Или другой кейс. Август 1941 года, советская кинохроника. Киевляне роют за городом противотанковые рвы, насыпают мешки песком или землей, а красноармейцы строят из них фортеции на улицах города, увенчивая их противотанковыми ежами. 19 сентября, немецкая хроника. Танки движутся по той же улице, аккуратно объезжая оставшиеся почти не тронутыми фортеции и ежи.

И третий. Даже архетипы антисемитизма как бы случайно, но внятно проявились и сполна раскрыли себя. Вот молодой, даже симпатичный ефрейтор Ганс Изенман, четко, по-военному, без запинки и без эмоций отвечающий на вопросы судьи о его участии в одном из расстрелов евреев во Львове: «Яволь! Значит, так: шестеро из нас стреляют (пулемет, два автомата, три карабина), другие шестеро охраняют, потом меняемся». — «Сколько я убил лично? 120». Это же шестеренка, винтик приказательно-исполнительной машины! Личного, может быть, и вовсе ничего (под такое пытался в Иерусалиме косить и сам Эйхман).

А вот патриоты-«львовяне» образца 30 июня 1941 года — мужчины, женщины и даже дети (sic!), истово, с палками гоняющиеся за евреями и еврейками по тюремному двору (евреев заставили тогда выносить трупы жертв НКВД из подвалов тюрьмы «Бригидки», среди убитых чекистами были и евреи) и по всему городу, с наслаждением забившие тогда несколько сот ненавистных жидов.

Чувствуете разницу? Только не спешите с выводом, кто тут кого страшней. Еврейку Дину Проничеву, пришедшую в Бабий Яр, украинский хильфсполицай признал за украинку и, выведя из очереди за смертью, подсадил к группе таких же, как она (или не таких же, а настоящих) украинцев, чтобы отпустить их вечером домой. Но приехал под вечер немецкий офицер, справился об этой группе и... приказал всю ее (т.е. украинцев!) немедленно расстрелять. Что и было сделано — такими, как Изенман! (Единственная привилегия для такой, как Проничева, — не раздеваться перед смертью догола).

Кончается фильм своего рода постскриптумом — сообщением о решении Киевского горсовета от 2 декабря 1952 года о замыве Бабьего Яра пульпой из отходов кирпичного завода. Мы видим и саму пульпу, вяло текущую из трубы, и зловещее склизкое озеро, почти уже заполнившее грязью овраг, осталась разве что верхняя кромка — неширокая, но еще узнаваемая!

Подготовленный зритель уже понимает, чём все это скоро кончится — техногенной Куреневской катастрофой, грязевым селем 13 марта 1961 года, т.е. новой бедой. Эта сочащаяся пульпа в трубе — такая же манифестация убийственной рукотворной стихии, что и пламя из кадров военных пожарищ.

Своего рода продолжением — точнее, ответвлением — «Бабьего Яра. Контекста» Сергея Лозницы стал другой его фильм — «Киевский процесс». 106-минутный черно-белый фильм, созданный той же компанией и при поддержке МЦХ. Работа над фильмом началась весной 2021 года, а премьера состоялась в сентябре 2022 года на Венецианском кинофестивале (внеконкурсная программа).

«Киевский процесс» — это суд над немецкими военными преступниками, прошедший в Киеве с 17 по 28 января 1946 года[1320].

В распоряжении режиссера оказались уникальные архивные кадры, позволяющие погрузить зрителя прямо в атмосферу суда, проходившего в зале Киевского окружного дома офицеров (и тут опять «фирменный» аудиодизайн). Лозница реконструировал, точнее, перекомпоновал, все ключевые моменты судоговорения: обвинительное заключение прокурора, выступления обвиняемых и свидетелей, приговор судей, реакцию публики и подсудимых. Если в исходниках подсудимые и свидетели говорят последовательно, в логике судоговорения, то Лозница развел их в две сплошные отдельные группы, что создало эффект концентрации эмоций.

Кончается фильм кадрами, уже знакомыми по «Бабьему Яру. Контексту» — съемками публичной казни 12 приговоренных к смерти генералов и офицеров. Это произошло 29 января — назавтра после вынесения вердикта — на площади Калинина (нынешний Майдан Незалежности) — при стечении двухсот, если верить оценкам, тысяч народа. Жертвы Бабьего Яра составили бы в таком случае около пятой части этой неоглядной толпы — масштабируйте в кадре сами.

Сгонять их сюда не пришлось — все пришли сами и, несмотря на зиму, загодя. Публичная казнь была для них не только исполнением приговора, но еще и театральным зрелищем, варварство которого не казалось им чрезмерным на фоне войны, в которой самим им посчастливилось уцелеть.

Важнейшим же стал день 6 октября, отмеченный и музыкальным, и политическим «хитами». Прежде всего — это 13-я симфония Дмитрия Шостаковича «Бабий Яр» — в исполнении Немецкого симфонического оркестра под управлением Томаса Зандерлинга и при солисте-басе Альберте Домене. Знаковое событие и, с точки зрения «вечности», — центральное во всем юбилее. Тут ведь та же история, что и с песней на стихи Дриза, — всего лишь второе исполнение симфонии в столице Украины! Товарищи Хрущев, Коротченко, Шелест, Подгорный, Щербицкий и иже с ними заерзали бы в гробах, когда б узнали, что великие — но столь им ненавистные — слова Евтушенко и ноты Шостаковича прозвучали прямо здесь — «над Бабьим Яром»!

Во время исполнения симфонии на боковых панелях сцены медленно перемещались вверх, сменяя друг друга, столбцы имен тех, кто был расстрелян в Бабьем Яру — симфония уже отзвучала, а мартиролог только-только перебрался из буквы «Г» в букву «Д»[1321].

Между тем на сцену выходили мировые виртуозы — виолончелист Миша Майский и скрипач Гидон Кремер со своим «Балтика кремерата». По сути, они были на разогреве у совсем другого «хита» — политического. А именно — выхода к «Меноре» и к микрофону президентов трех неслучайных стран — Украины, Израиля и Германии[1322]. Владимир Зеленский, Ицхак Герцог и Франц-Вальтер Штайнмаер были уже поблизости (их перемещение транслировалось в мир и на экран в «коконе»).

По дороге они и их свита поучаствовали в открытии еще одной инсталляции — «Хрустальной стены плача» сербской арт-дивы Марины Абрамович[1323]. Это антрацитовый монолит сорока метров в длину и трех в высоту, в которую ритмически вмонтирована вставная челюсть из 93 подсвечиваемых в темноте кварцитных кристаллов-клыков. Клыки расположены в три ряда таким образом, чтобы десятки желающих могли бы, не мешая соседу, прижаться к ним сразу головой, сердцем и животом — дабы предаться приличествующим месту размышлениям, например, о всепрощении[1324]. К арт-удачам будущего мемориала я бы этот объект не отнес: он феноменально оторван от сути места, в которое неуклюже воткнулся и ощерился[1325].

...Президенты между тем остановились перед действительным шедевром — складной и скрипучей книжкой-синагогой швейцарского архитектора Мануэля Герца. Расположение звезд под ее куполом в точности соответствовало той композиции, что была в небе 29 сентября 1941 года[1326]. В синагоге их ждал великий нью-йоркский кантор Йозеф Маловани (невероятная деталь: он родился в Тель-Авиве 29 сентября 1941 года — день в день с трагедией смерти в Бабьем Яру!). Незабываемым голосом он исполнил поминальную молитву «Эль малэ рахамим» и прочел кадиш.

После чего все три президента проследовали в «кокон», под который была забрана и «Менора». Все трое говорили речи, но, памятуя конфуз пятилетней давности с Ривлиным, в Раду гостей не пригласили. Тем более что ничего нового патриотам они сообщить не смогли.