Павел Пепперштейн – Бархатная кибитка (страница 60)

Очень быстро из среды прочих вызываемых духов выделился (выдвинулся, определился) один, сделавшийся как бы даже нашим близким другом. Впрочем, не следует ли мне в данном повествовании на всякий случай брать слово «духи» в кавычки? Ведь мы уже договорились, что нам с вами неизвестна природа данного явления.

В те годы страна наша воевала с духами, а мы вот с ними дружили. Советский Союз вкис в мучительную псевдоколониальную войну в Афганистане. Война эта унесла много жизней и вообще стала растянутой во времени катастрофой, которая подточила советский дух и явилась предвестием конца советского мира. Духами называли афганских моджахедов (душманы, духи – в сленге сначала советских военных, а затем и всего советского населения). Враг рассыпчатый и неявный, аморфный и партизанский, короче, неистребимый – таким врагом Россия сама привыкла быть для своих иноземных неприятелей и захватчиков, и тут вдруг против России обернулось ее любимое оружие («дубина народной войны», по словам Толстого). С таким бумерангом поздний Советский Союз справиться не сумел.

Поэтому ладно, мне лень снабжать слово «духи» кавычками, – мысленно добавляйте их сами, драгоценные, если к тому обнаружите в себе побудительные мотивы. Помните одно: речь здесь не о моджахедах, а (предположительно) о бесплотных агентах тех участков ноосферы, которые подверглись нелегальной активации.

Итак, на роль нашего приятеля выдвинулся некто или выдвинулось нечто (здесь можно ввести неологизм «нечкто»), откликавшееся на имя Жан-Жак Руссо. Это «нечкто» позиционировалось в мужском роде, так что впредь буду в данном случае использовать местоимение «он». Насрать на оговорки: Жан-Жак оказался веселым, остроумным и весьма интересным собеседником. Более того, он был не только лишь собеседником, но сам вызвался также служить посредником в общении с другими духами. Не помню, кто первым вызвал его (точно не я, мне тогда это имя почти ничего не говорило), но вскоре, стоило нам расположить подушечки наших трепещущих пальцев над донцем блюдца, как блюдце (не дожидаясь призыва) сразу же оживало, начинало двигаться и набирало слова приветствия. А на вопрос: «Кто здесь?» – неизменно следовал ответ:

ЖАНЖАКРУССО

Вообще отношение к словам у духов чем-то напоминает современных пользователей интернета, общающихся друг с другом в чатах. Возможно тогда, в 1978 году, мы имели дело с неким прообразом (предвосхищающим слепком) социальных сетей.

Итак, Жан-Жак являлся сразу же, без приглашения, и мы либо общались с ним, либо озвучивали ему имя того духа, с которым нам хотелось побеседовать, а Жан-Жак, как некий коммутатор, либо вызывал желаемого духа на связь, либо отвечал что-то вроде (по смыслу) «абонент сейчас недоступен, перезвоните позже». Или даже, бывало, что-то типа «абонент не зарегистрирован».

С тех пор прошло много лет, и я сейчас уже не помню удивительные шуточки Жан-Жака, которыми он порой смешил нас до упаду. Не помню его легкомысленные байки, которыми он потчевал нас с необузданной щедростью. Руссо был раскованным духом, что выражалось не только в шаловливости его дискурса, но и в скорости движения блюдца: когда мы общались с ним, блюдце скользило по бумаге стремительно, часто выскальзывая из-под нависающих наших пальцев. Заимствованной энергии ему хватало на несколько секунд самостоятельного движения.

Руссо не только смешил нас своими остроумными шуточками, но и сам смеялся. Мы тоже постоянно отпускали комические замечания, и это смешило его. Не сразу мы поняли, что именно означали моменты, когда блюдце вдруг останавливалось и начинало бешено вращаться вокруг своей оси. А потом поняли – это он смеется. Бешеное вращение блюдца – это и был его смех или манифестация смеха. Так что наличествовал в нашем общении и некий внесловесный аспект. Присутствие красивых девушек и женщин явно возбуждало Жан-Жака, и случалось, что блюдце, окончательно разогнавшись, соскальзывало со стола на диван или в кресло, где сидела женщина, чтобы слегка пробежаться вдоль девичьего бедра. Оно ластилось к женским телам, будто котенок. Эти шалости фарфорового диска настолько нас изумляли, что глаза округлялись от потрясенного хохота.

Короче, это был неотягощенный дух. Все, кто когда-либо занимался спиритизмом, знают, что если вызывать духи различных тяжеловесных в кармическом смысле персонажей (Сталин, Гитлер и т. п.), то блюдце движется очень медленно, рывками, как бы с колоссальным трудом указывая на буквы. Путь от одной буквы к другой дается ему так нелегко, что это занимает немалое время, и выводит оно только скупые слова или огрызки слов, как правило, матерных, типа:

НАХУЙ или ИДИТВПИЗДУ…

Очевидно, наличие собеседников не радует абонентов этого типа, и все общение происходит как бы «из-под глыб». Случаются духи подвижные, но словно безумные, словно потерявшие способность к вербальной коммуникации, – эти двигаются быстро, но набирают бессмысленный набор букв, не складывающийся в узнаваемые слова. Зато неотягощенные духи (как мы их называли) подвижны и словоохотливы, речь их привольна и содержательна. Случались абоненты адекватные, но сухие и строгие, экономно цедящие слова и подолгу обдумывающие свои ответы. Помню, мы вызвали одного недавно умершего члена ЦК Политбюро и спросили его: кто будет следующим, после Брежнева, Генеральным секретарем КПСС (Коммунистическая партия Советского Союза)?

Нам пришлось долго ждать ответа. Видимо, член Политбюро неторопливо обдумывал вопрос, пока блюдце наконец не начертало:

РАМАН

Мы поняли это так, что следующим генсеком станет Романов, тогда секретарь ленинградского обкома партии, пользовавшийся репутацией ястреба. Многие тогда ожидали, что именно он возглавит СССР после смерти Брежнева. Член Политбюро ошибся. Впоследствии Руссо, на волне возникшего между нами доверия, признался, что духов смешат вопросы о будущем. Будущее (по словам Руссо) им точно так же неведомо, как и живым, поэтому вопросы о грядущем кажутся духам нелепыми, но они все равно отвечают на них и делают свои предсказания – шансов сбыться у этих предсказаний ровно столько же, как если говорить с соседом по лестничной клетке или с попутчиком в трамвае.

Духи религиозных деятелей, особенно высокого ранга, а также вообще духи людей, которые при жизни отличались особой религиозностью, вообще не выходят на связь – видимо, потому, что почти все религии негативно относятся к спиритизму. Некоторые духи не выходят на связь по неизвестным причинам.

В остальном общение с духами не так сильно отличается от разговоров между живыми людьми. Наиболее интересное общение, как и в земном мире, происходит либо на светско-игривой остроумной волне (обмен шутками и бонмо), либо на основе общности профессиональных интересов (в нашем случае художники и писатели). Впрочем, каждый дух соблюдает свой стиль. Помню, в какой-то момент умер Владимир Высоцкий, и подруга моей мамы Тамара Жирмунская захотела с ним пообщаться. Когда Володя откликнулся, Тамара, сильно волнуясь (у нее была пышная грудь и, соответственно, она вздымалась от взволнованного дыхания), спросила прерывающимся от волнения голосом:

«Владимир, скажите, а как это – умирать?»

На что Володя ответил: «И страшно, и сладко – как в первый раз с женщиной». Ответ, по-моему, очень в духе Высоцкого. Затем Тамара спросила, как ей быть (имея в виду какие-то свои жизненные ситуации). Ответ был:

«Крепче держись на ножке».

Этот ответ заставил меня вообразить Тамару в образе большого гриба, наделенного очками и пышной прической. В Коктебеле я дружил с ее дочкой – эта девочка обожала гусениц. Постоянно ходила, покрытая пушистыми многоцветными гусеницами, они ползали по ее загорелым рукам, по ее волосам, по ее платью. Из-за этого мама и дочка превратились в моем воображении в гусеницу, сидящую на грибе, – констелляция из «Алисы в Стране Чудес».

Было захватывающе интересно наблюдать за тем, как самые разные люди ведут себя на сеансах, как они смущаются, сомневаются, изумляются, возбуждаются, охуевают. Кого вызывают и какие задают вопросы. Как-то раз мы вовлекли в сеанс маму моего отчима Игоря, армянскую старушку Эмму Николаевну, которая жила с нами на Речном вокзале – очень кроткую и совершенно добродушную старушку. Она пожелала поговорить со своим покойным мужем. Когда муж откликнулся, первый же вопрос, который она ему задала, прозвучал так:

«Ричард, куда ты дел облигации?»

Облигации государственного займа, если кто не знает, – это тип ценных бумаг, которыми советское государство иногда расплачивалось с трудящимися вместо денег. Нечто вроде билетов королевской лотереи, которую придумал Джакомо Казанова (если верить ему самому).

Ричард ответил:

«Не помню» (мне почудилось, с легким раздражением).

Благодаря моей маме и мне увлечение спиритизмом быстро перекинулось в Переделкино и Коктебель, в писательские дома творчества. В тот период мы с мамой подружились на некоторое время с писателем Солоухиным. Он принадлежал вроде бы к русским националистам или к почвенникам – что-то вроде этого. Такой уютный дяденька, ходил в валенках, в какой-то меховой телогрейке. Я не читал его произведений, поэтому ничего не могу сказать о нем как о писателе, но человек он был обаятельный. Он подгреб к нам как-то раз, знакомиться как бы, с вопросом: любим ли мы Набокова? Мы сказали, что до усрачки любим Набокова. Он обрадовался и сказал, что ведет борьбу за то, чтобы Набокова начали издавать в Советском Союзе (тогда его не издавали как белоэмигранта и антисоветчика). Мы одобрили это начинание, сказали, что это очень и очень круто, и тут же в лоб спросили: если он так любит Набокова, то не хочет ли он пообщаться со своим любимым писателем? Мы, мол, можем это легко устроить. Он и глазом не моргнул. Вообще не удивился и тут же немедленно согласился, дико заинтересовавшись. И вот мы устроили сеанс в его комнате, в зеленом коттедже, где Солоухин жил во время своих пребываний в доме творчества «Переделкино». В том самом коттедже, где покончил с собой драматург Шпаликов (в другой комнате, впрочем). Набоков отвечал поначалу с ленцой, с прохладцей, но когда речь зашла о публикации его произведений в Советском Союзе, он оживился. Видимо, ему было это небезразлично. Судя по всему, он хотел, чтобы его произведения издавались на Родине. В общем, постепенно они разговорились. Ну и, конечно, пиздели о литературе, как и пристало двум писателям. Таким образом я стал свидетелем довольно интенсивного общения этих двух писателей, Набокова и Солоухина. Солоухин остался дико доволен. Содержалось нечто трогательное в том, что этот псевдонародный тип в валенках и телогрейке так искренне полюбил столь изысканного писателя, как Набоков. Как вот если бы такой смекалистый мужичок, зажиточный, с торговой жилкой, искренне влюбился бы в барина из особняка за роскошество барских повадок. Солоухин был как бы такой глубинный хитрован. По слухам, промышлял он, кроме литературы, тем, чем многие промышляли в те времена, – собиранием и перепродажей икон. Не знаю достоверно, насколько он преуспел в этом деле. Но, думаю, преуспел.