Павел Пепперштейн – Бархатная кибитка (страница 59)
Третьим неотвязным поклонником Наташи Голубенко как раз и был такой, как в этой песне, анекдотический, даже как бы карикатурный еврей по имени Сеня Каплан. Судьба наградила его не вполне приятным обликом, да и повадки его оставляли желать лучшего. Я называл таких персонажей «мечта антисемита». В его влечении к женщинам, в целом совершенно естественном, присутствовал какой-то сахарно-говняный привкус, да и вообще он считался в среде художников гением приторного пошлизма. Картины у него были незабываемые, до сих пор их помню, как будто увидел вчера. Например: откос близ железнодорожного полотна, в густой зеленой траве лежит автор (сам Сеня), в белом свитере с горлом, в джинсах-клешах, обнимая одной рукою гитару. Гитара в нижней своей части плавно превращается в женскую жопу.
Или вот другая картина: провинциальный бревенчатый городок в ночи, написанный в манере Шагала, над городком луна, а на луне виднеется луноход. Космический, многоколесный агрегат, на котором начертано четкими красными буквами «СССР». Сейчас такие творения показались бы мне гениальными, но тогда, под влиянием взрослых, я считал их отвратительными. Впрочем, Шагала до сих пор недолюбливаю. Если бы меня спросили, что бы я предпочел повесить на стену у себя в комнате – Шагала или Каплана, я бы, наверное, выбрал Каплана. Ну или все же Шагала – он повисел бы у меня, а потом я бы его продал. Каплана-то вряд ли удалось бы толкнуть за нормальные деньги.
Короче, эти типы (да и многие другие) nonstop сидели в библиотеке, попивая черный чай. Я тоже там часто сидел, строя рожи и кривляясь, – я был тогда неисправимым кривлякой, чем, видимо, вдохновил свою маму на написание известного детского стихотворения «Кривляка»:
Сохранилась черно-белая фотография, снятая в этой библиотеке дома творчества, – я сижу, скорчив некую гримасу, закатив глаза, как дебилоид: в меру упитанный малыш с наручными часами на запястье, а за моей спиной проступает слегка туманный образ Наташи Голубенко, заваривающей чай. Она постоянно заваривала чай. Я подружился с ней, и мы часто гуляли, болтая о мистике. Странно, что прекрасная двадцатипятилетняя девушка тратила время на прогулки с двенадцатилетним инфантоидом, но, видимо, ее смешили мои кривляния.
Как-то раз она пришла к нам в гости на дачу Мендельсонов. Уже поднимался легкий туман меж сосен – туман, которым славились челюскинские края. Присутствовали еще несколько гостей, возможно, присутствовал Бачурашка, но князь и фантазм антисемита отсутствовали. Тогда-то на глаза Наташи Голубенко и попалось блюдце с синим драконом. Она какое-то время баюкала невесомое вогнутое тельце в своих прекрасных дланях, а потом предложила устроить спиритический сеанс. Что и было исполнено ко всеобщему нервному и слегка раздрызганному удовольствию.
Что касается лунохода (продолжая тему картины Каплана «Луноход над окраиной Витебска»), должен сказать, что в дачном поселке Челюскинская обитал один человек, который всем был известен под кличкой Луноход. Не знаю, кто и когда наградил его этим прозвищем, но оно было точным: этот человек постоянно перемещался по улицам дачного поселка, и движения его (слегка рывкообразные, одновременно неуверенные и в то же время неукротимые) действительно очень напоминали характер перемещения лунохода по поверхности Луны. Все советские люди тогда хорошо знали, как выглядит и как движется луноход на Луне, это было популярной темой. Советский Союз очень гордился своим луноходом с надписью «СССР» на борту. В более локальном контексте дачного поселка луноходом являлся огромный и совершенно космический старик по фамилии Мидлер. Он почти ничего не понимал, на вопросы не отвечал, ничего никогда не произносил. С Луной его роднила не только походка – он всегда пребывал в состоянии лунатика, сомнамбулы, постоянно он шел куда-то, с трудом, как не вполне исправный робот. При этом он, видимо, никогда не уставал, никогда не замедлял и не ускорял свой странный шаг. Если же его спрашивали о чем-то, он награждал вопрошающего таким взглядом, словно взглянула сама Луна. И молча проходил своей дорогой. Поразительная и тоже лунная белизна пропитывала собой этого большого старика: белое морщинистое лицо, как скомканный лист белой бумаги, белые волосы, всегда совершенно белая одежда. Белые широкие штаны, белая куртка, такая же белая рубаха. Белые сандалии, белые носки. Пребывая, по всей видимости, в полном неадеквате, он тем не менее выглядел весьма аккуратно, даже стерильно. Я никогда не видел ни пятнышка на его белоснежной одежде. И казалось, что даже темные воды челюскинских луж не оставляют следов на подошвах его волшебных сандалий. Целыми днями он бродил по дачным улицам. Нам, детям, он внушал некий пиетет. В голову не могло прийти как-нибудь обидеть это белоснежное существо – мы просто пробегали мимо стайкой кривляющихся обезьян. Но чаще я обгонял Мидлера на велике, и он долго еще маячил за моей спиной, превращаясь в белую точку, постепенно тающую среди увлажненных сосен, заборов, теней, луж и водонапорных башен. Да и как мне могло взбрести в голову обидеть его? Ведь я и сам был лунатиком, сомнамбулой, о чем вскоре расскажу. Даже подмосковная шпана, гнездящаяся в мусорных перелесках близ небольших костерков (там у них звенела гитара и слышались матерные пьяные крики), даже они не обижали Лунохода.
Никакие литературные трюки и ухищрения не позволят передать состояние, которое овладевает участниками сеанса в тот миг, когда они простирают руки свои над блюдцем. Даже внешность присутствующих слегка меняется: губы становятся ярче, кожа бледнее, в глазах зажигаются особенные огоньки, а уши втайне увеличиваются на головах. Если кто-то наделен пышным личиком, то личико это вдруг становится чуть осунувшимся, словно подмерзающий пончик на ветру. Я уже говорил о нервном хохотке, перелетающим из уст в уста, о мелкой дрожи, которая насквозь пробирает уютные тела.
Я думал тогда, в тот вечер на даче Мендельсонов, что вот совсем недавно я созерцал подобную сценку из тьмы, со стороны-сторонушки, прячась в темных карманах подвала дома творчества «Малеевка» (мы называли это место иногда Мамлеевкой). Видел извне эти протянутые к блюдцу руки, слегка подрагивающие пальцы, как бы превратившиеся в лепестки некоего цветка. Видел румянцы, рдеющие на бледных щеках. Видел влажные губы девушек, их слегка приоткрытые рты, их эбонитово-черные зрачки, содержащие в себе огоньки свечей. Я видел это все взглядом чуть ли не одного из духов, точнее, даже более незаконным и отстраненным взглядом, так как духов все же призывали сюда, меня же никто на этот сеанс не приглашал.
И вот, не прошло и года, и я сам оказался в кружке людей, сидящих за круглым столом, с круглым блюдцем в центре стола, с круглым бахромчатым абажуром над нашими головами. А кто взирал на нас из тьмы сквозь мелкие стекла и ветхие ситцевые занавески классической дачной веранды, и взирал ли? О том не знаю.
Если кто и взирал, то этот некто не стал заливать нас струями холодной воды. Вместо этого произошло нечто другое.
Я не могу вспомнить, чей дух мы вызвали в первый раз и кто произнес призыв. Кажется, это была Наташа Голубенко, но с кем из мира духов она пожелала пообщаться в тот вечер – не помню. Запомнилось только ощущение странного чуда, когда блюдце ожило и задвигалось. С одной стороны, как я уже сказал, это чем-то напоминало эксперименты, демонстрируемые учителем в школьном кабинете физики. С другой же стороны… Другая сторона была слишком странна. Скорее, это была другая страна, странная страна, неопознанная территория словесно-энергетических колебаний.
Тот вечер стал порталом. Вдруг открылась дверь в целую анфиладу сеансов, и я оглянуться не успел, как уже испытывал настоятельную потребность заниматься этим каждый день. Мы вызывали духов с друзьями, с папой, с мамой, с отчимом, с папиной невестой Миленой, даже с мамой отчима. Мы вовлекали в это дело все новых и новых людей – почти всех, с кем общались. Быстро отпали все внешние аксессуары – свечи, тьма за окном, таинственная атмосфера и прочее. Мы гоняли блюдце по ватману при ярком солнце и практически в любой ситуации, даже крайне обыденной. Мы с мамой настолько обнаглели, что даже устроили спиритический сеанс прямо в купе поезда, мчащегося из Москвы в Феодосию.
Все получилось, несмотря на вагонную тряску. Китайское блюдце из рисового фарфора, украшенное синим закольцованным драконом, сыграв свою мистическую роль, тоже куда-то укатилось. Теперь нам годились любые блюдца, простые, советские, с цветочками и без, вовсе не такие невесомые и тончайшие. Мы могли оживить даже громоздкую фаянсовую полутарелку, предварительно нарисовав тушью стрелочку на ее обратной стороне.