Павел Пепперштейн – Бархатная кибитка (страница 46)

На выступающем в море плоском камне сидела английская королева, опустив свои белоснежные, морщинистые ноги в море, несколько боязливо проверяя температуру воды. Британская королева в классическом костюме-тройке цвета испуганного фламинго вглядывалась в исчезающий горизонт, где развернулся бой между золотыми облаками, олицетворяющими силы добра, вечного счастья, вечного триумфа английской короны, и темными силами, скрывающимися за свинцовыми грозными тучами, несущими шторм, раздор и вселенский холод. Английская королева сосредоточенно, с ледяной сдержанностью в хрустальных глазах, наблюдала великое сражение. Британская стойкость излучалась ее лицом, говоря о неминуемой победе, поэтому Королева даже немного отвлеклась на свой неизвестно откуда явившийся вместо носа слоновий хобот.

Хобот живо поднимался и изгибался, когда Королева подносила ко рту маленькую изысканную чашечку чая с бергамотом и молоком. Появление хобота на собственном лице как будто не удивило британскую королеву. Я об этом с уверенностью заявляю, потому как этой прекрасной императрицей всея Великобритании, этой хрупкой старушкой с седыми буклями был я.

Я горделиво осознавал, что располагаю хоботом как древним атрибутом королевской власти, физическим воплощением рода, чье прошлое скрывается в блеске рубинов и сапфиров короны Англии.

Чего только не привидится во сне? Да, я пребывал в искреннем убеждении, что я – собранная британская старушка-королева, и я желал поспорить с каждым, кто мог в этом факте усомниться.

– Юная леди! Перед вами глава Британской Империи. Королева Елизавета с хоботом. Истинно говорю. Это я.

Юная леди, которая незаметно, словно кошка, ко мне подошла на мягких лапках, пока я дремал, слегка опешила. Все-таки не каждый день восторженные незнакомцы признаются вам, что они и есть английская королева. Легкая тень смятения исказила темные, отчетливые брови, и в темных карих глазах появилось вопросительное сомнение, но все это смятение чувств улетучилось за долю секунды.

Девушка, видимо, решила ответить мне в том же духе исступленного бреда, ошарашив меня песней главного в нашей стране воспевателя моря. Ее правильный, припухший ротик смешливо прозвенел:

Новая встреча – лучшее Средство от одиночества Но и о том, что было Помни, не забывай Мечта сбывается И не сбывается Любовь приходит к нам порой не та Но все хорошее не забывается Ведь все хорошее и есть МЕЧТА!

Эта чудесная песня, слова которой были мне хорошо знакомы, не поразила бы меня так сильно, если бы юная леди с черными жгучими волосами не закружилась в танце и не стала визжать и выкрикивать на всю веранду отеля последнее слово этой песенки: Мечта-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

Мне показалась странной такая раскованность совершенно незнакомой девы, которой я только что признался, что считаю себя (конечно, в глубине души) британской королевой. Поэтому я неистово пустился в пляс вместе с юной особой, распевая про мечту и втайне считая, что английская королева это бы одобрила.

Конечно, английская королева это бы одобрила, ведь я сам и был английской королевой, и буйство нашего танца объяснялось тайным буйством Елизаветы Второй: в танце королева (то есть я) истово мотала короной с таким задором, что все ее самоцветы и жемчуга обратились в подобие дискотечного шара, разбрасывающего вокруг себя разноцветные лучи. Королева разбивала скипетром плетеные стулья, лихо перепрыгивала через стеклянные столы, сбивала светильники ударами крыльев своей горностаевой мантии, а ее гигантский индийский хобот развевался на ветру. Удлиняясь и раздвигаясь, словно телескоп, словно хуй, этот королевский хобот сносил острия скал и верхушки изумленных пиний – хобот взбивал реальность, как взбивают масло, – все становилось более плотным и очевидным в монаршьей пляске.

Мне казалось, что мой танец превратил отель в груду резвящихся обломков, я разнес его, словно карточный домик: комнаты улетали в небо одна за другой, унося с собой свои белые занавески, влажные душевые кабинки, бутафорские шкафчики, хрупкие стулья – весь этот стафф, по сути столь же легконогий и воздушный, как девочки, пляшущие на пляже. Своим ликующим хоботом я разметал отель до основания, и обнажился таинственный фундамент виллы «Мечта», скрывающийся в земле под сахарным прикрытием отеля. Обнажились уцелевшие подвалы и катакомбы «Мечты» – мой танцующий взгляд погрузился в прохладу этого подземелья грез – так министр свергнутого правительства погружается в андерграунд.

Елизавета Вторая известна как страстная фанатка Оззи Осборна, но выяснилось, что Юра Антонов впирает ее не меньше. На самом деле все это была реакция моего организма на поцелуи и объятия Бо-Пип (под словом «организм» понимаю не только физический, но и душевный состав).

Только в полете Живут самолеты. Только в полете Живет человек. Сердце стучится Бешеной птицей, Перегоняя Отпущенный век… Йоу!

Я разметал отель, но, когда я немного успокоился, выяснилось, что танцевал я вполне цивилизованно – ни один предмет не пострадал, все оставалось на своих местах, только зажглись тускло-янтарные лампы, потому что наступали легкие полусумерки.

Бассейн превратился в светящийся прямоугольник, а море потемнело. Кареглазая незнакомка, вовлекшая меня в необузданный танец, исчезла. Только Сайде в белом накрахмаленном переднике собирала посуду со столиков. Она укоризненно покачала головой, как сделала бы каждая женщина при виде разбушевавшегося мальчугана.

– На отдыхе и перебрать не грех, – сказала она, искоса поглядывая на меня своими темными блестящими глазами. – Только вот зря вы не прочитали письмо Йорка. Я что, слепая? Я отлично видела, как вы с Бо-Пип целовались у бывшего памятника. Видела, как вы потом там лежали один, и видела, как улетело письмо. Ветер украл его. И вообще глупо все время врать. Йорк писал свое письмо вам на ресепшене, стоя рядом со мной. Он исписал весь листок на своем языке, но никаких рисунков с корабликами и солнышками не рисовал. Не мое это дело, но только письмо, наверное, он написал важное: у мистера Йорка было очень серьезное лицо. Может, он хотел о чем-то важном попросить вас или предупредить о чем-то, а вы это пустили на ветер. Я, конечно, понимаю, что в душе вы – английская королева с хоботом, о чем вы так радостно всем сообщали, пока резвились. Но вообще-то вы очень легкомысленный молодой человек, должна вам сказать. Английская королева, даже если и с хоботом, прочла бы письмо. А в общем, как хотите.

Несколько пристыженный ее словами, я нащупал в кармане шкатулку с татарской кибиткой на крышке и сразу же отправился на поиски золотой головы Семашко – возле нее мы с Бо-Пип договорились встретиться. Золотая голова Семашко находилась на территории санатория имени Семашко, но я не знал, кто такой Семашко. Тем не менее я с удивительной легкостью нашел золотую голову – мои ноги сами вывели меня к ней.

Золотая голова сияла отблеском заката в центре каменной площадки над морем. Неизвестное мне серьезное лицо пристально смотрело в море. Наверное, такое лицо было у Йорка, когда он писал свое письмо. Бо-Пип не появлялась, но на старинной лавочке перед головой Семашко я узрел загадочную пятерку, составляющую слово СПАСИ – Сигурдов, Подъяченко, Александрова, Симмонс, Ильин. Они сидели рядком в указанной последовательности, словно они только этим и занимались всю свою жизнь – молчаливо умоляли спасти их. Лица этих пятерых казались еще более неподвижными, чем лицо Семашко, и они пристально всматривались в массивные золотые очи давно умершего врача.

Глава тридцатая

Деньги. Орел и змея

Мое страстное увлечение нумизматикой (то есть коллекционирование старых монет) началось на Бауманской, в квартире, где когда-то проходило детство моей мамы, – это была огромная, разветвленная и таинственная коммуналка в старинном угловом доме неподалеку от Елоховской церкви. Мама часто рассказывала мне об этой квартире, о ее ужасах и тайнах. Я знал, что эта квартира, как некое необозримое и подводное существо, наподобие Кракена или Ктулху, живет в глубинах маминой души и продолжает являться ей в сновидениях.

«О Бауманская, страшилище моих ночей, безумное воспоминалище…»

Во времена моего детства эта легендарная коммуналка была еще жива, да и облик ее не изменился с тех послевоенных лет, когда моя мама маленькой девочкой наблюдала слоняющегося по коридорам безумного дедушку (а моего, значит, прадедушку) Менделя или же воображала себе мумифицированную ногу Гитлера, которая расхаживает по закоулкам и темным задворкам квартиры в полуистлевшем обрывке галифе, скрипя своим начищенным сапогом и позванивая ржавой шпорой. Эту ногу Гитлера якобы привез с войны в качестве трофея мамин дядя Лазарь, которого в нашей семье называли дядей Лозиком. Мне он приходился двоюродным дедушкой, но я тоже называл его всегда дядей Лозиком (это ложь! Чаще всего я называл его «дядя Лобзик»).

В семидесятые годы из числа моих родственников только дядя Лозик и его жена тетя Магда продолжали жить в таинственной квартире на Бауманской. В этом многокомнатном коммунальном лабиринте они занимали одну-единственную комнату, выходящую двумя своими глубокими окнами на людную и неряшливую улицу, где постоянно гремели и позванивали трамваи. В этой комнате с истертыми пергаментными обоями мы иногда навещали их. Вступая в эту квартиру, я отлавливал ощущение, что переместился в сороковые или пятидесятые: время здесь казалось остановившимся, парализованным. Но парализовано было не только время – парализована была тетя Магда. Она тяжко страдала, обездвиженная. Она много лет не вставала с постели, и ее муж дядя Лозик неотлучно находился рядом с ней, заботливо и нежно за ней ухаживая. Это были горькие визиты, но постепенно я стал осознавать, что мой двоюродный дедушка почти свят. И что, возможно, он принадлежит к тем немногочисленным праведникам, которые оправдывают существование человеческого мира. Когда я спрашивал себя: «Так ли это?», то неизменно отвечал: «Да, это так», но нечто загадочное отвлекало меня от этих мыслей. Нечто еще более таинственное…