Павел Пепперштейн – Бархатная кибитка (страница 110)

– Вы совершили нечто невероятное, – искренне произнес я. – Мне пока что трудно оценить масштаб содеянного вами, но я всецело ощущаю на себе шокирующее воздействие вашего искусства. Это потрясает.

– У меня было счастливое детство. Очень счастливое, – произнес Шпин. – Этой Аркой я оплатил свой долг – долг благодарности. Мне говорят, что Арка слишком огромна. Но и благодарность огромна. Счастье и веселье – не одно и то же. В детстве счастье наполняло меня целиком, но я не смеялся, не играл с другими детьми, даже не улыбался – считался мрачуном, угрюмиком. Меня критикуют за тяжеловесную аллегоричность. Да, в моей Арке нет той простодушной леденцовой радости, которая присутствует в проекте Берберова. Проект Грубича я даже обсуждать не хочу, это полный шлак, а вот проект Берберова – талантливая вещь. Но все же я считаю, что моя Арка лучше берберовской. Пусть я не ощущал в детстве той непринужденной радости, которую считают неотъемлемым свойством детей. Но зато я вполне ощущал всю значительность детского космоса, всю его грандиозность. Ощущал галактический размах в лопатке для пересыпания песка, в двуцветном мячике, в жестяном стаканчике, предназначенном для вылепливания куличиков. Втряхивание малыша в колготки, поедание заскорузлой корочки с раненого локтя собственной руки, отвращение к пенкам, плавающим на поверхности жидкого какао… Помните песочницу? По глазам вашим бесстыжим вижу, что помните. Да и как не помнить? Она и сделала нас строителями. Нас с вами хлебом не корми, дай только наследить цементом на строительной площадке. Цементные натоптыши – вот это нам лучшая награда. А что есть строительная площадка, как не та же песочница? Бывалыча, как замесишь песочка с водичкой полное ведерко, да еще и с клоуном, изображенным на ведерке… Моя Арка выглядит как сама непрочность, как воплощение неустойчивости. Я пытался создать ощущение колосса на глиняных ногах. Положа руку на сердце, иногда кажется, что она просто слеплена из говна и что завтрашний ливень смоет ее с лица земли, как страшный или же нелепо-прекрасный сон. Все это видимость, боевой камуфляж. В этой постройке заложена неслыханная прочность. Новые материалы, новые технологии – все из военного мешка. Если кто-либо задастся целью уничтожить это строение или хотя бы нанести ему существенный урон – этот человек или эти люди столкнутся с колоссальными трудностями. Арке не страшен артобстрел, не страшны взрывы, ее не пробить чугунным ядром. В наших краях вроде бы не бывает землетрясений. Но случись здесь серьезное землетрясение – Арка выстоит. Я не предоставлял мои расчеты на рассмотрение вашей Комиссии и сделал это осознанно. Это засекреченные материалы. Но если вы взглянете когда-нибудь на мои расчеты, вы увидите совершенство, шедевр. Говорю без ложной скромности. Не для себя делал – для страны. Наше детство пусть покажется всем зашкафным, косолапым, карапузочным, панамочным, мешковатоштанишечным, облезлосандаликовым, трусишкообоссанным, чебурашечным, крокодилогенистым, радионянистым, какаопеночным. Но это – фасад. А внутри – стратегический алмаз. Даже если въебут по полной программе, заокеанскими серьезными малышками, после которых не остается ничего живого, – Арка выстоит. Скульптуры, может быть, оплавятся местами, но незначительно. При массированном ударе возможны разломы земной коры, разверзнутся глубокие расщелины. Арка сползет вниз, осядет, но форму не потеряет. Сохранится. Возможно, самоинсталлируется в качестве китежеобразного элемента в подземном нефтяном озере. Донесет наше с вами детство до такого далекого будущего, какое и помыслить-то страшно. Какие там инопланетные археологи будут рассматривать наших палладиевых чебурашек, котят, колобков? Не ведаю, да и не мое это дело. Моя задача – донести информацию на максимальной хронотопической дистанции. Надеюсь, с задачей я справился. – Шпин внезапно по военному кивнул и исчез в темноте.

Он оказался сумасшедшим, как я и предполагал. Но это не умаляет его гениальности.

Возможно, Андрей Рудольфович Шпин и хотел бы изучать согдийские наречия или же, наоборот, жить у моря, в Уэско или Каглиане, ходить босиком по белой соли, слушать музыку чаек, зачитываться прозой Вашингтона Ирвинга и Дугласа Годи, ночью, под защитой москитной сетки, рисовать портреты Эмилии Дулиттл, но так вышло, что он был этническим немцем, родившимся в Северном Казахстане. Основную часть своей жизни он провел на закрытых от внешнего мира военных территориях в Сибири, Северо-Восточной Азии, там учился, работал, строил. О его глубоком увлечении центральноазиатским буддизмом я узнал несколько позднее. В любом случае его отношение к скульптуре явно несет на себе печать дальневосточных представлений – отзвуки многофигурных храмовых рельефов. Впрочем, древнегреческие и римские скульптурные идеалы в нем также не угасли. Грубич в своем минималистическом проекте Арки предполагал полностью обойтись без скульптур, Берберов собирался использовать их легко и ненавязчиво, воздушно, превращая Арку в лес, состоящий из витражей и флюгеров. Но не таков был Шпин. Его страсть к монументализации, его гигантомания, его восторженный садизм, его бесконечное, почти непереносимое сострадание ко всему уходящему – все это заставляло его стремиться к тому, чтобы каждый эфемерный волосок или лепесток исчезающего советского детства был отлит в материалах ужасающей прочности, обещающих на много миллионов лет пережить не только лишь человечество, но и постчеловечество. Казалось, стоит ему закрыть глаза – и он сразу же переносился в это мифическое будущее, в одичавший, обрушившийся, безлюдный мир подземных нефтяных озер и гигантских разломов земной коры. И там, в этом мире, только лишь его сооружения, поразительным образом не растворенные желудочными соками будущего, станут бессмысленно свидетельствовать о минувшем, никому не нужные, и именно в глубинах этой ненужности черпающие свое величие.

Я уже упомянул о Древней Греции, о Нике Самофракийской. Точнее нет, о Нике я еще не упоминал, но придется упомянуть, говоря о центральной фигуре Арки, о венчающем, воспаряющем, царящем скульптурном теле. Поначалу немало нареканий вызвала безумная дерзость Шпина, преобразовавшего доминирующую гигантскую женскую фигуру, возвышающуюся над фронтоном Арки (как бы вырастая ввысь из этого фронтона и внезапно опровергая законы его соразмерности), – фигуру, явно аналогичную Нике или же Родине-матери, какой мы все знаем ее по великолепному мемориалу на Мамаевом кургане… Итак, дерзость Шпина преобразовала эту тотемную женскую фигуру в фигуру Лисы: впрочем, Шпин-ваятель сохранил тот надвигающийся напор, ту атакующую динамику, что присуща телам Ники и Родины-матери: женское тело Лисы (безусловно женское, человеческое тело) надвигается на зрителя, облепленное сдуваемым назад платьем: мощная грудь, откинутые назад плечи, непререкаемая поступь, но над всем этим – лисья голова, ощеренная, охваченная охотничьим ликованием, запрокинутая. И на носу у Лисы – сияющий Он, Гигантский Золотой Шар, вбирающий в себя с высоты отражение всей Москвы, вплоть до далеких мерцающих рубиновых звезд над Кремлем.

В солнечные дни этот Шар пылает так ярко, что невозможно обратить взоры в сторону Арки – его называют Солнцем Москвы.

Справа и слева от фигуры Лисы, на плечах Арки, расположены еще два золотых объекта, составляющие вместе с Верховным Колобком некий Золотой Треугольник. Два объекта, близкие к Колобку по своей сути, по своей природе – Репка, к которой приклеилась гирлянда тянущих персонажей. И Золотое Яйцо Курочки Рябы. Ослепительный протокосмос. Боковые колонны Арки увенчаны четырьмя черными Тянитолкаями, на которых восседают фигуры четырех великих врачей, четырех самоотверженных айболитов, чьи исследования пролили определенный свет во тьму коллективного детства, – Павлов, Фрейд, Семашко, Сеченов. Ниже тянется так называемый крокодиловый фриз: там, по всему периметру Арки, стоят одинаковые, вытянувшиеся в струнку Крокодилы Гены. Они стоят плечом к плечу, тесно сомкнувшись, в длинных своих пальто, и над столицей торчат их длинные детализированные лица, сообщающие Арке окончательную узнаваемость древнего анималистически-тотемного храма.

Под «крокодиловым фризом» располагается единственный уровень Арки, где задействовано стекло. Из обрывков разговоров со Шпином, которые я уже цитировал, очевидно, что он избегал хрупких материалов. Глядя издали, можно подумать, что это терраса, где скрывается обзорная площадка или ресторан. Но это не так. За этими стеклами работают особые машины, вырабатывающие туман. Туман стоит за стеклами, а в нем ряды почти невидимых в тумане изваяний. Это Ежи, Ежи-в-Тумане, еще одна категория божеств советского детства. Всех божеств не перечесть, да и зачем? Фотографии этих скульптурных групп вы можете обнаружить в каждом туристическом проспекте. Впрочем, не все изваяния и скульптурные группы, украшающие Арку, пользуются популярностью. Есть и такие, какие не найдешь в туристических проспектах. Невооруженным глазом их не разглядеть, они скрываются на высоте, таятся среди других изваяний – только сильный бинокль или подзорная труба разрешат вам увидеть их. Говорят о жестокости некоторых скульптур, особенно неуместной в случае Арки, воспевающей счастливое детство. Некоторые особенно въедливые созерцатели обнаруживают якобы даже не вполне пристойные изображения среди рельефов. Не знаю, я ничего такого не замечал. Людям с развращенным воображением всюду мерещится нечто порочное. Птицам виднее – они часто навещают карнизы и капризные фризы Арки. Спят там, устало спрятавшись между каменными и металлическими телами. Они, эти птицы, хотели бы, чтобы все люди сделались статуями. Тогда птицы заполнят города. А люди спокойно и бесстрастно станут взирать на мир сквозь застывающие ручейки зеленоватого гуано, стекающие по их бессмертным лицам.