Павел Пепперштейн – Бархатная кибитка (страница 109)
То ли по причине особенного оцепенения, которое мы читали во взглядах этих людей в плащах, то ли денек выдался пасмурный и невеселый, но в дороге все подавленно молчали. Кое-кто из молодых пытался поначалу шутить и подтрунивать над общей нелепостью ситуации, но шутки и смешки быстро увяли в этом дребезжащем автобусе – в основном по вине Грубича, который сидел, сгорбившись, закрыв лицо морщинистыми руками: униженный, раздавленный, разочарованный старик. Все мы знали, что он посвятил много лет разработке своей версии этой Арки. Он начал эту работу еще в конце пятидесятых годов, будучи начинающим архитектором. В те времена его называли гордостью молодой советской архитектуры. Его проект Арки был лаконичен и прост той возвышенной простотой, что отличает подлинные шедевры. А он все шлифовал и гранил этот архитектурный алмаз, добиваясь совершенной отточенности. Но годы шли, строительство Арки все откладывалось. Грубич старел, но все же продолжал надеяться. Проект Берберова тоже был по своему неплох, даже очень неплох. Если Грубич замыслил великолепный образец архитектурного минимализма, обреченный стать знаменательным событием в истории зодчества двадцатого века, то проект Берберова не казался столь амбициозным. Берберов вроде бы не стремился к созданию шедевра, но задуманная им Арка была радостной, веселой, поистине праздничной – она действительно передавала дух детства. Ведь речь шла о возведении триумфальной арки, посвященной советскому детству. Ну или, лучше сказать, посвященной детству вообще. Предлагались разные названия этого проекта: «Триумф детства», «Торжество советского детства», «Счастливое детство» – ну и прочее в этом роде. И вот теперь, когда до строительства Арки наконец дошло дело, теперь, когда она наконец построена после десятилетий волокиты и сомнений, – как же так вышло, что она возведена про проекту Шпина: самому нелепому, громоздкому, тяжеловесному, самому безумному из всех проектов Арки, которые когда-либо создавались?
Но когда мы вышли из автобуса и я наконец увидел Арку воочию – я был потрясен. В первый момент даже дыхание перехватило, а руки мои словно бы на миг сделались плавниками, которыми я пытался разгребать холодный воздух окрест моего тела, – так дрожит и дергается брошенная на землю рыба. Я знал, что Шпин задумал грандиозное сооружение, но я никак не ожидал, что Арка окажется
Нашего прибытия уже поджидала небольшая группа официальных лиц, которые немедленно – и в довольно настойчивой форме – предложили нам подписать документ, манифестирующий наше одобрение в адрес возведенного сооружения. Сама по себе вся эта ситуация казалась неслыханной, оскорбительной: членам Комиссии предлагалось одобрить Арку post factum, уже после окончания ее строительства. Предлагалось принять ее как совершившийся факт. Времена стояли переломные, советский мир близился к своему концу. Будоражащий запах надвигающейся свободы многим тогда щекотал ноздри, поэтому семнадцать членов Комиссии отказались поставить свои подписи под этим странным документом. Семь человек подписали документ. Подписал его и я – сделал это почти не задумываясь, почти механически, не замечая осуждающих и даже изумленных взглядов моих коллег. Их изумление мне вполне понятно: к тому моменту я успел зарекомендовать себя одним из наиболее яростных противников проекта Шпина. Но лицезрение Арки произвело на меня настолько странное и мощное впечатление, что рука моя сама вывела мою подпись на предлагаемом документе. Теперь, когда Арку многие считают чуть ли не двенадцатым чудом света, эту мою подпись возвеличивают как проявление широты взглядов, эту подпись рассматривают иногда даже как героический поступок. Другие, впрочем, продолжают думать, что моя подпись стала проявлением трусости и конформизма.
Особому осуждению я подвергся за эту подпись в последующие месяцы – и все из-за гибели Грубича. На следующий день после нашей поездки на окраину Москвы в специальном автобусе Грубич умер. В последние годы его жизни я знал его неплохо и могу засвидетельствовать, что он действительно бывал крайне рассеян и забывчив. Так что я вполне допускаю, что он по оплошности оставил включенной газовую горелку на своей кухне. Все окна оказались герметично закрытыми, но и это обстоятельство не кажется мне столь уж удивительным: осень выдалась холодной в тот год, а Грубич боялся сквозняков.
Мне жаль, что я не успел толком попрощаться с ним. В последний момент, когда все уже залезали в автобус, Грубич подошел ко мне, кажется, хотел что-то сказать, но я завороженно смотрел на Арку. Грубич тронул меня за рукав, пробормотал что-то себе под нос, а затем повернулся и грузно потопал к автобусу.
Я не вернулся в центр города вместе со всеми в этом автобусе. Людям в темных плащах, которые кидали на меня вопросительные взгляды, я сказал, что мои знакомые недавно получили квартиру в одном из новых домов этого окраинного микрорайона и я собираюсь навестить их. Услышав эти слова, темные плащи потеряли ко мне интерес, загрузились в автобус и укатили восвояси вместе с членами Комиссии. Разъехались и официальные лица в своих черных легковых автомашинах. Я остался в одиночестве.
До самой ночи я блуждал по спальному району, взирая на Арку из разных его точек, стараясь ухватить все возможные ракурсы. Пообедал в местном кафе (их все еще называли «стекляшками» в тот год). Совершенно не помню, что я там ел и что пил, – все внимание мое поглощала Арка, отлично видимая сквозь стеклянные стены кафе. Утолив голод, продолжил свои кружения. Да, я кружил вокруг Арки, медленно сужая круги. Я приближался к ней настолько неторопливо, насколько мог, проходя между новыми домами, детскими садами, поликлиниками, школами, аптеками, тонкими молодыми деревьями, которые недавно высадили в рыхлый грунт, расположив длинными рядами, видимо, надеясь на то, что с годами эти деревья разрастутся, окрепнут и образуют тенистые аллеи. Пока что еще все здесь оставалось необжитым, диковатым, пустотным. Даже дети, играющие в песочницах, сохраняли отчасти удивленное выражение лиц. Но постепенно наступал вечер, в новостройках зажигались окна, сообщая району некоторое подобие уюта. Занавески и абажуры окрашивали окна в разные цвета, хотя почти в каждую из этих теплых картин добавили прохладный мазок телевизора.
К полуночи я наконец приблизился к Арке вплотную, подошел к одной из ее слоновьих ног. Их было четыре, и все они, как я уже говорил, как бы несколько разъезжались в разные стороны. Ощущение неустойчивости, неуверенности в том, что ты видишь, и неуверенности в том, что это нечто не рухнет в следующий момент, – эти ощущения достигают максимальной остроты в случае творения Шпина. Сейчас, когда Арку принято обожествлять, когда данное сооружение сделалось одним из магнитов, притягивающих в наш город изумленных туристов со всего мира, когда изображения Арки в качестве знака Москвы потеснили собор Василия Блаженного, Большой театр и Спасскую башню Кремля, – сейчас говорят о необарокко, о постмодернизме и сюрреализме, о влиянии тонконогих мамонтов и растекающихся хронометров, давно уже ставших китчем, говорят даже, что архитектор взглянул на пышность и аллегоричность московских станций метро сталинского периода «как бы сквозь призму LSD».
С тех пор я познакомился со Шпином, и мне трудно представить себе этого человека под воздействием ЛСД. Шпин оказался трезвенником, к тому же ипохондриком. Он склонен преувеличенно заботиться о своем здоровье, он пьет талую воду и смертельно боится глютена. Но воображение у него богатое – да уж, этого у него не отнимешь.
Когда я подошел к Арке, вокруг было безлюдно, темно. Обычно здесь кучкуются подростки, скейтеры катаются на своих досках и совершают кульбиты, кто-то танцует, кто-то обжимается… Среди юной поросли нет-нет да и встретишь ветерана в орденах, сидит, словно мухомор в молодой траве, трясет своей бахромой, втирает в неокрепшие уши какие-то ржавые байки.
Но в тот первый вечер у подножия Арки никто не кружился, не целовался, не танцевал, не нашептывал ворчливые маразматические речи. Я заметил только одного человека, который стоял, задрав голову, и рассматривал Арку. Вначале мне показалось, что это ребенок – мальчик лет двенадцати. Но потом я подумал, что время чересчур позднее для детей. Действительно, приблизившись, я убедился в том, что это хрупкий мужчина несколько детского сложения, в строгом черном костюме. Тигровая лилия, разляпистая, неуместно развратная, щедро роняющая охапки оранжевой пыльцы, пламенела в его петлице, максимально контрастируя с худощавой замкнутостью его лица, с мрачностью не вполне обжитой городской окраины. Я узнал Шпина. Я подошел, представился, пожал его маленькую холодную руку. В свете ночных фонарей, которые он сам же и спроектировал, я увидел слезы в его глазах. Утром того дня я видел слезы в глазах Грубича – мутные, старческие слезы поражения. Теперь я наблюдал слезы победы – чистые, как живые кусочки стекла.