Павел Нилин – Знакомство с Тишковым (страница 116)
11
Из свинарника, сопя и хрюкая, выкатились на коротких ногах четыре огромные свиньи — свиноматки, как официально назвал их Тишков. Сквозь золотистую щетину просвечивали их розовые тела. И следом за ними выбежали, вертя хвостиками, поросята.
— Одиннадцать штук, — сосчитал Тишков. И как будто сконфузился. — Немного. Но глядите, какая порода! Это нам Григорий Назарыч помог из «Авангарда» достать.
«Бедность, — подумал Сергей Варфоломеевич. — Какая бедность! А он радуется. И даже показывает своих чушек секретарю обкома. Хотя бы сотня их была — тогда другое дело».
Перекрёсов, однако, наклонился над каждой свиньей и каждую погладил по жесткой щетине.
И Сергей Варфоломеевич счел своим долгом проделать то же самое.
Перекрёсов поймал одного поросенка и подержал на руках. Этого Сергей Варфоломеевич сделать не смог, да и не захотел: к чему это?
Тишкову было приятно, что Перекрёсов поласкал поросенка. Тишков поймал еще одного и показал:
— Глядите, какие у него ноги. У него вся порода в ногах. Это нужно понять.
Сергей Варфоломеевич присел на опрокинутый ящик и наслаждался покоем. Пусть они рассматривают поросят, а он отдохнет. Пусть подольше рассматривают. Невидаль какая! В «Авангарде» ходит такое стадо в несколько сот голов, и никто не удивляется.
Удивляло теперь Сергея Варфоломеевича только то, что Григорий Назарович куда-то исчез. И за все время, обходя колхоз, они нигде ни разу его не встретили. Значит, есть еще участки, которых им не показывал Тишков. Неужели он и дальше их поведет? Когда же они уедут отсюда?
Перекрёсов вошел в свинарник, увидел, должно быть, интересное. Старуха свинарка Варвара Саввишна, как ее почтительно называл Тишков, стала объяснять что-то. А Тишков замолчал.
«Ну и пусть он хоть немного помолчит, — беззлобно подумал Сергей Варфоломеевич. — А все-таки когда же мы поедем? Обедать уж придется дома, ночью. Раньше ночи мы домой не доберемся. Впотьмах очень опасно ехать через тот мост. А придется обязательно ехать впотьмах». И еще вяло подумал Сергей Варфоломеевич: «Интересно все-таки, что же у него вышло с братом, у Тишкова? Не хочет он про это рассказывать. Ясно, не хочет. Про свиней рассказывает, а про брата не хочет»…, В свинарнике Тишков о чем-то заспорил, с Перекрёсовым. Сергей Варфоломеевич, сидевший у дверей на солнышке, не уловил начала спора. Услышал только слова Тишкова:
— Вы погодите. Я скажу. Тут нету никакой узурпации. Закон позволяет… Я вот как раз уважаю закон. Довольно уже, кажется, было беззакония…
— Нет, уж вы меня извините, — деликатно попросил Перекрёсов.
— А я вам говорю. Я отвечаю. Вы погодите…
Это опять сказал Тишков. Очень грубо сказал. Не понимает, должно быть, с кем разговаривает. Не чувствует масштаба. Сергей Варфоломеевич в удивлении даже привстал с ящика, хотел заглянуть в помещение, но вдруг услышал, как засмеялся Перекрёсов.
— Ох, видать, и упорный ты мужик.
— Я упорный, — согласился Тишков и засмеялся каким-то хриплым смехом — оттого, что у него больная грудь.
Удивительным показалось Сергею Варфоломеевичу, что Перекрёсов обращается к Тишкову уже на «ты». Все время говорил ему «вы», а сейчас — «ты». Но это «ты» звучит не так, как звучало у Виктора Ивановича, который всем говорил «ты». Перекрёсов этим «ты» как бы выражает Тишкову свое приятельское чувство. И Сергей Варфоломеевич хорошо уловил этот оттенок.
— Так что же у тебя все-таки, Тихон Егорович, с братом-то произошло? — опять спросил Перекрёсов.
— Неприятная просто история, — вздохнул Тишков. — Очень даже неприятная…
— А все-таки?
Но тут появился наконец Григорий Назарович с какой-то папкой.
— Вон наш кучер идет, — засмеялся, увидев его, Перекрёсов, заметно повеселевший после осмотра свинарника.
Сергей Варфоломеевич, услышав его слова, помрачнел.
— Вы понимаете, товарищ Перекрёсов, тут произошло некоторое недоразумение…
— Я понимаю, — кивнул Перекрёсов. И неясно было, сердится ли он на Сергея Варфоломеевича за эту комедию
А Григорий Назарович развернул папку и похлопал по бумагам ладонью.
— Молодцы! — сказал он. — Просто молодцы! — И протянул папку Перекрёсову. — Это колхозный план. Каждая графа обоснована. И все реально. Надо только немножко подредактировать, но это уже пустяки.
Перекрёсов положил папку на широкий дубовый пень и, присев на корточки, стал перелистывать бумаги.
Сергей Варфоломеевич заглядывал ему через плечо.
— Любопытно! — говорил Перекрёсов.
— Н-да!.. — как бы вторил ему Сергей Варфоломеевич.
Наконец Перекрёсов закрыл папку и сказал:
— Это мы потом обязательно посмотрим. Так, на ходу, нельзя. — И передал папку Тишкову. — Есть над чем подумать. План интересный, сильный!
— Я считаю, — посмотрел вокруг Григорий Назарович, — что, если все так и дальше пойдет, как сейчас, не хуже, это хозяйство года через три будет в два раза крупнее, например, «Авангарда». Я твердо уверен. Хотя здесь трудоспособного населения меньше, чем в «Авангарде», в четыре раза. Но здесь большие возможности. — И взглянул на Тишкова. — Ты, Тихон Егорыч, только не шибко задавайся.
— А я и не задаюсь.
— Нет, задаешься, не уважаешь гостей, — засмеялся Григорий Назарович. — В любой колхоз приедешь — тебе хоть кружку молока нальют. А у тебя мы сколько тут ходим…
— Ох, верно! — спохватился Тишков. — Я ведь все еще по-шахтерски живу: раз наелся как следует перед упряжкой, перед сменой, и до конца. А вы-то, конечно… — Он увидел девушку в косынке, прикрывающей почти весь лоб. — Вы глядите, как у нас девицы берегут от солнца свою красоту, чтобы не выгорела, не спалилась… Ты, Верочка, домой идешь? Зайди, пожалуйста, к Бескудниковой Клавдии, скажи — пусть чайную откроет. Пусть нарежет колбаски, сырку, чего у нее там есть. Может, консервы хорошие имеются. И яичницу пусть готовится сделать на… — он как бы пересчитал гостей, — на трех человек.
— А на себя что же не заказываешь? — улыбнулся Перекрёсов.
— Я дома потом поем, — почему-то сконфузился Тишков.
«Бескудникова Клавдия, — подумал Сергей Варфоломеевич. — Может, это и есть сама Клавка. Откуда же она взялась? Ведь уезжала. Точно, уезжала. Давно я ее не видел».
— Тогда сделаем так, — предложил Тишков, обращаясь сразу ко всем. — Пока там готовится, в чайной, пойдемте, я вам покажу, где мы сад намечаем. Кое-что уже посадили. Григорий Назарыч, наверно, видел…
— Я видел, — кивнул Григорий Назарович. — А гости, по-моему, устали. Хорошо бы им передохнуть.
— Ну что же, — согласился Тишков. — Можно и передохнуть. — Но я думал так, — обратился он к Перекрёсову, — вы покушайте, а мы пока кое-какой народ соберем, хотя бы правление. Вы, может, нам речь скажете. Нам будет, знаешь, приятно.
— Какая там речь! — замахал руками Перекрёсов. — Мы слегка поедим и займемся делами. Посмотрим как следует ваши планы. Может, чего-нибудь вам посоветуем и у вас чему-нибудь поучимся.
— Ну, насмехаться-то бы, конечно, не надо! — укоризненно посмотрел на него Тишков. — Учиться у нас пока нечему. А вас послушать нам охота. Представителей у нас тут много перебывало. Но все указывают этак — в общем и целом. Тут сейчас у нас двое сидят. Один хорошо вчера вечером рассказывал насчет суеверий. Объяснял, до чего это глупо — верить, допустим, в религию. Это, конечно; очень полезно объяснять. Но народ задавал ему также вопросы по хозяйственной жизни, а он, этот представитель, сильно затрудняется. Хорошо бы завести разговор поближе к нашим делам…
— Вот мы такой разговор и постараемся завести, — пообещал Перекрёсов. — Завтра уж заведем разговор, когда со всем познакомимся.
«Значит, мы сегодня не уедем, — с тоской подумал Сергей Варфоломеевич. — Напрасно я сапоги надел. Жарко в них. Слишком жарко».
— Ну, тогда отдыхайте пока, — как бы милостиво разрешил Тишков. — Я сам в чайную схожу. Может, Клавдия чего горячее сделает.
12
День все заметнее клонился к вечеру. Воздух чувствительно посвежел, опять подул легкий, зябкий ветерок.
Приезжие вернулись на площадь, где стояла их пролётка.
Сергей Варфоломеевич достал из-под сиденья свой плащ и, накинув его на плечи, уселся на бревна, лежавшие в стороне от входа в правление.
Тут он немного погодя не спеша разулся, пошевелил в прохладе пальцами ног, обмотал ступни портянками со свежих концов и снова натянул сапоги.
Ногам стало много покойнее, но на душе покоя не было.
К нему подошла большая лохматая собака с добрыми, грустными глазами, деловито обнюхала его, медленно помахала хвостом. Он хотел ее погладить. Протянул было руку, но заметил, что шерсть линяет, и, тихонько отпихнув ее ногой, сказал не сердито:
— Ступай-ка ты отсюда. Ступай.
Перекрёсов
И еще показалось Сергею Варфоломеевичу, что Перекрёсов как будто подружился с Григорием Назаровичем. Вот Перекрёсов смеется. Что-то смешное рассказал ему агроном. И смеется Перекрёсов как-то уж очень громко. Сергею Варфоломеевичу думается, что так бы не должен смеяться секретарь обкома. Не солидно это, пожалуй.
Потом Перекрёсов и Григорий Назарович сели на бревна рядом с Сергеем Варфоломеевичем.