Павел Некрасов – Пепел. Книга первая. Паутина (страница 12)

– Ничего, – прошептал едва слышно. – Апрель переживем, а в мае начнем поднимать землю. Вон ее сколько. Нам хватит.

В последних числах мая навалился с запада холод. В промерзшем темно-голубом небе стояли высокие, почти неподвижные дымки. Ниже них свинцовою кисеею неслись темные тучи, осыпавшие неприветливый день двадцать шестого мая ледяным дождем. Изредка пробивало ливень градом, и по крыше словно черти начинали скакать и бить в старый шифер острыми козлячьими копытцами. Гоцик начал было ворошить чертей в своей голове, но вовремя отвлекся от навязчивых мыслей. Нельзя ему было думать о таком. И вот он лежал, слушая монотонный шум дождя за окном, а в голове его колобродили неуловимые, скользкие слова и фразы. Он пытался зацепиться хотя бы за одно слово, но не смог этого сделать. Понимал только, что безудержно проваливается в беспамятство. К тридцати годам он заплутал в самом страшном из лабиринтов – беспамятства и безразличия.

С утра заходила бабка Капа, его последняя родственница в поселке. От нее наверняка тянуло прохладой и старостью. Но он не чувствовал запахов. Сейчас для него воздух был просто удушливым и безвкусным. Бабка подошла к дивану и вздохнула печально. Но он на нее даже не посмотрел. Неотрывно, почти не мигая, смотрел на темную трещину в потолке.

Бабка потопталась возле окон, отдернула занавески, недовольно побурчала над столом с объедками и села на табурет.

– Померзнет нонче смородина, – сказала она.

«Дрянь-погода», – эхом отозвалось в голове у Гоцика.

– Клавка-штырь за чесноком ходила. Говорит, вся черника в цвету… Померзнет нонче черника.

На этот раз Гоцик ни о чем не подумал. Он слушал, как усиливается за окном ветер, и краем глаза видел, как весь этот смутный небесный кавардак пробивают сумасшедшие лучи солнца, и теплые золотистые пятна от них ложатся на подоконники и скрипучие половицы, на клетчатое одеяло и его обессилевшие от беспробудного пьянства руки.

– На работу бы тебе пойти, – пролепетала Капа и замолчала надолго.

Это была ее мечта, почти мечта о возведенном храме – пустить его по накатанной поколениями колее, чтобы не вставал больше против законов людских.

Гоцик лежал бездумно. Плевал он на законы, которые пресекал. Плевал он на все. Только одного ему хотелось сейчас – забыться часа на два и проснуться уже совсем здоровым.

А бабка попеняла еще на судьбу. Потом еще что-то говорила, но так невнятно и торопливо, что Гоцик не разобрал ни одного слова и незаметно задремал под неуверенный лепет Капы, и проснулся уже в полдень.

На кухне бормотало радио. За окном было сумеречно и тихо. Небосвод затянуло сплошной грозовой пеленою. Этот свинцовый монолит прорезали ослепительные мимолетные вспышки. И с каждой такой вспышкой радио на кухне принималось трещать и по-стариковски кашлять. Гоцик с трудом сел на диване и мрачно оглядел комнату. Обоняние к нему уже вернулось. Сейчас он чувствовал, как тянет со всех сторон сивухой, хотя бабка еще утром убрала следы попойки. Он встал, покряхтывая разогнулся во весь свой почти двухметровый рост и уже самодовольно похлопал себя по тощей грудине и животу. Жизнь снова начинала ему нравиться.

Воды в бачке оставалось на донышке. Гоцик неприязненно воззрился на сероватую от близости дна с какими-то подозрительными крошками жидкость. Выглянул в окно и, обозрев дымные небеса, решил, что за свежей водой сходит позже. Еще позлобствовал слегонца на бабку. Де, не могла, старая, за водичкой на ключик сбегать.

Из съестного в доме осталась только початая банка кильки да черствая ржаная горбушка. Гоцик недовольно поводил носом над этими разносолами и вернулся к бачку с водой. Безразмерной алюминиевой кружкой зачерпнул воду. И с первого же глотка его едва вывернуло. Гоцик тут же вспомнил, как Костыль вечером опрокинул свои полстакана в бачок с водой, а потом кричал, что это ерунда, потому что у него паленой водкой двор забит.

– Чтоб тебя, – пробормотал Гоцик и выплеснул воду в форточку.

Он взял с плиты эмалированный чайник. Снял с него крышку и осторожно понюхал под ней. Напившись, прихватил с кухни хлеб с консервой и ушел в комнату.

Его отец страдал эпилепсией. На сыне недуг не отразился, но сказать, что с головой у Гоцика было все в порядке, тоже было нельзя. Своего отца он почти не вспоминал, хотя зла от него не видел. Впрочем, не видел от него и добра. Болезнь свою тот получил на производстве и был настолько подавлен ею, что порой сына не замечал вовсе. Мать Гоцика была женщиной здоровой, человеком сильного и жесткого характера. От нее добра он тоже не видел, но вспоминал мать все же чаще, чем отца. Изредка, думая о родителях, он ощущал угрызения почти потерянной совести. И понимал, что все в его жизни происходило осознанно – он всегда знал, на что идет, водкой заливая сожаления. И только память о родителях резала его очерствевшее сердце до слез и душевной боли.

Гоцик отбросил книгу в сторону и вытер заслезившиеся глаза. Оказалось, что он не помнит ни слова из прочитанного. «Какая все-таки сволочь этот Костыль, – подумал он уже со злобой. – Таким дерьмом корешей поить! Ловчила хренов. Последний искренний друг». Еще немного и его сердце устанет гонять по жилам отравленную кровь. Мозг омертвеет и превратится в кашицу пшеничного цвета. А между темными провалами, когда жизнь будет таиться и замирать, Костыль станет воображать, что из носа у него течет не мокрое, а этот воспаленный, убитый цистернами яда мозг. Страшно… Страшно, что и его, Гоцика, ждет такой же конец. Рано или поздно, но он его настигнет. И это будет хуже жизни и намного хуже смерти. Призрачный мир сумерек, изломанный криком невыносимой боли. Волосы выпадут, а лицо станет звериной мордой, и щеки зарастут светлой, жесткой щетиной…

– Когда же лето придет, мать твою?! – злобно прохрипел Гоцик, глядя в потолок.

4. Принцип выбора

– Еще одна, – Вахтанг посмотрел на Костырева так, что тот невольно поежился.

– Ну и ну, – пробормотал Олег. – Совсем народ рехнулся.

В убойном отделе после перевода он работал первый месяц. До того три года отработал по нетяжким преступлениям в одном из районных отделов. Действовал пока осторожно, присматриваясь к новым коллегам.

– Итого, четверо, – подытожил Вахтанг, протянув ему конверт из плотной бумаги.

Глаза у него были покрасневшие, голос раздраженный. На мгновение в нем даже почудился грузинский акцент. Часть ночи Гарибов провел на месте происшествия.

Олег вытряхнул из конверта акт дактилоскопической экспертизы и пачку свежих фотоснимков – зрелище жутковатое.

– Итак, – менторским тоном произнес Вахтанг. – Восемнадцатого мая одна тысяча девятьсот девяносто пятого года в два часа тридцать две минуты ночи дежурным сорок седьмого отделения был получен сигнал от жильца, проживающего по адресу: Казарменный переулок, шестнадцать дробь двадцать четыре. По словам очевидца, у соседки сверху раздавались подозрительный шум и еще что-то… Заметь, это «еще что-то» сосед убитой определить не смог. По указанному адресу прибыл наряд милиции. На звонки и устные требования открыть дверь, жилец тридцать первой квартиры Суханова Зоя Николаевна не отреагировала. В связи с чем был поднят комендант дома Шварц Анатолий Генрихович. В присутствии понятых путем подбора ключей и отмычек дверь открыли. После обнаружения трупа Сухановой, наряд сделал сообщения по полной форме. На место происшествия в три пятьдесят четыре прибыла следственно-оперативная бригада и бригада медиков, констатировавшая смерть гражданки Сухановой от колото-резаной раны в области сердца.

– Все это интересно, – Олег выдвинул ящик стола и взял стопку чистой бумаги. – Но…

– К тебе это имеет непосредственное отношение, – Вахтанг скупо улыбнулся. – Воронцов включил тебя в мою группу.

Пока Вахтанг ходил по экспертным отделам, Олег сидел за своим столом, курил и читал материалы дела. Уже после второго эпизода стало ясно, что это работа серийного убийцы, коих расплодилось в эпоху перемен, как червей в нужнике. В жилище жертвы он проникал беспрепятственно. По всем признакам на порог дома будущие жертвы впускали его добровольно. Во всех четырех случаях жертвами стали женщины пенсионного возраста. Но какой-либо связи, кроме преклонного возраста, между ними не было.

Олег нарисовал на листе бумаги окружность, таким образом обозначив город, и отметил места убийств крестиками. Но настроение у него было нерабочее. Он некоторое время пытался заставить себя думать о деле, но вскоре сдался и, глядя на свое художество, принялся напевать припев с кассеты, случайно купленной накануне в ларьке вместе с сигаретами. Лист бумаги с воображаемым ареалом охоты свалившегося на его голову маньяка, он в такт мелодии крутил в пальцах. «Ни окна, ни пролета, ни двери», – оборот по часовой стрелке. «Только черная мертвая ночь»23, – оборот против часовой стрелки. Что-то ему все это напоминало. В голову некстати полезла разная чепуха, виденная в американских фильмах. Но эти легкие синие полосы ему что-то определенно напоминали.

Он неожиданно вздрогнул и резко выпрямился, положил схему перед собой. Осторожно, словно опасаясь спугнуть озарение, взял ручку и также осторожно соединил противолежащие крестики.

– Ну и ну, – пробормотал, глядя на получившийся крест. – Где тут у нас…