Павел Назаренко – Дождь перед рассветом (страница 2)

Он лихорадочно похлопал себя по карманам. Телефон во внутреннем кармане ветровки — слава богу, не выпал. Экран мокрый, пальцы соскальзывают, наконец смог набрать номер. Дрожащей рукой поднёс трубку к уху.

— Служба спасения, слушаю вас.

Голос в трубке был спокойным, будничным, словно оператор спрашивала, какой сегодня день недели. Сэм вдруг понял, что не может говорить. Горло перехватило спазмом. Он открыл рот, но звук не шёл.

— Алло? Говорите!

— Девушку сбили, — выдавил он хрипло. Голос сорвался, прозвучал чужим, надломленным. — Машина. На объездной дороге, у леса. Возле спуска к реке.

— Вызов принят. Бригада выезжает. Оставайтесь на линии. Пострадавшая в сознании?

Сэм посмотрел на неё. На мокрые волосы, прилипшие к асфальту. На открытые глаза, в которых отражалось серое небо. На руку, неестественно вывернутую.

— Нет, — выдохнул он. — Она не дышит.

— Медики уже в пути.

— Бесполезно, — перебил он.

Пауза в трубке. Всего секунда, но Сэм её услышал.

— Поняла вас. Оставайтесь на связи. Ничего не трогайте. Вы в безопасности? Вы не пострадали?

— Я в порядке…

Он соврал. Он не был в порядке. Ни капли.

Смерть наступила мгновенно, удар был слишком сильным. Травма, несовместимая с жизнью, так говорят врачи. Даже если бы реанимация была прямо здесь, шансов бы не было. Он сидел на коленях перед мёртвой девушкой, не в силах отвести взгляд от её бледного лица. Он снова был беспомощным. Снова ни на что не годным. Глаза, которые никогда больше не откроются, что и у мамы в тот день.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута, может, вечность. Ему вдруг показалось чудовищным оставить её здесь одну, под дождём, словно ненужную вещь. Он слышал где-то краем сознания, что душа не покидает тело мгновенно, что она ждёт. И если так, кто-то должен проводить её. Сэм взял её за запястье, уже не надеясь нащупать пульс, а просто пытаясь передать тепло, которого в нём самом почти не осталось. Просто чтобы она не была одна, отправляясь в последний путь.

И тут его взгляд зацепился на что-то в её другой, сжатой руке. Это был поводок. Крепкий, с плотной нейлоновой оплёткой и надёжным карабином. Не для декоративной болонки, а для серьёзной собаки. «Карманные песики», — эхом отозвался в голове мамин голос. Она всегда так называла тех крошечных собак, которых богатые дамы носили как сумочки подмышкой.

Мысль о собаке ударила током. Девушка была здесь не одна! Где же пёс? Может, он ранен? Лежит где-то в кустах, скулит и ждёт? Или, может, бросился вслед за машиной, надеясь догнать убийцу?

Сэм заставил себя подняться. Ноги не слушались, колени дрожали. Он запрокинул голову к небу, позволяя дождю хлестать по лицу. Сглотнув ком в горле, он вытер лицо рукавом и резко выдохнул.

Он начал лихорадочно оглядываться, вглядываясь в высокую траву на обочине. Искать долго не пришлось. Метрах в десяти, в высокой траве у кювета, застыла тёмная фигура. Собака сидела неподвижно, как изваяние, и смотрела прямо на него. Взгляд был тяжёлым, немигающим. Наблюдала за ним.

Это была немецкая овчарка. Красивая, с густой чёрно-рыжей шерстью, намокшей от дождя. Уши напряжённо торчали вперёд, но она не рычала, не лаяла. Только смотрела. В её глазах Сэм прочитал не агрессию, а что-то другое, что заставило его сердце сжаться ещё сильнее. Это было недоверие, смешанное с отчаянием. Она боялась подойти. Боялась его? Или боялась подойти к тому страшному месту, где лежало самое дорогое, что у неё было? Она ждала. Смотрела на Сэма, словно спрашивая: «Ты друг? Ты сможешь помочь?».

Глава 2: Тедди и тихая любовь

Сэм разбирался в породах собак. Мама Сэма любила их. Всех: от крошечных чихуахуа до огромных сенбернаров. Она могла остановиться на улице, увидев кого-то с псом, и долго смотреть вслед, улыбаясь той особенной, немного грустной улыбкой, с которой люди провожают то, что им недоступно. Аллергия на собак была ещё одним из ее недугов. В детстве Сэм часто просыпался от её чихания после того, как она гладила во дворе соседского спаниеля.

— Мам, а давай заведём лысую собаку? — предлагал он однажды, насмотревшись передач о животных. — Есть такие породы — китайская хохлатая, например. У них вообще шерсти почти нет.

Мэри покачала головой, поправляя очки.

— Нет, Сэм. Я не могу. Они такие... — она запнулась, подбирая слово, — такие больничные, что ли. Знаешь, когда я была в больнице в прошлый раз, там лежала женщина после химиотерапии. У неё не было волос, совсем. И она была такая худенькая, такая беззащитная... С тех пор лысые животные напоминают мне о тех, кто борется за жизнь. О боли. О болезнях. Я не хочу видеть это каждый день дома. Да и мой лечащий врач сказал, что сама шерсть не является источником аллергена.

Так у них и не появилось настоящей собаки. Зато появился Тедди.

Сэм помнил тот день, хотя ему было тогда всего пять лет. Мама пришла с работы с большой коробкой, перевязанной красной лентой. В коробке сидел плюшевый пудель — белый, с кудрявой шерстью и чёрными бусинками глаз, настолько выразительными, что казалось, он вот-вот моргнёт.

— Это Тедди, — сказала мама, прижимая игрушку к груди. — В честь... ну, в честь одного мальчика из моего детства.

— Ты его любила? — спросил маленький Сэм, разглядывая пуделя.

— Очень, — улыбнулась Мэри. — Но это было давно. А Тедди останется с нами навсегда.

Она не ошиблась. Тедди прошёл с ними через всё: через переезды, через болезни, через бессонные ночи и редкие праздники. Его шерсть со временем вытерлась на животе, потому что Мэри часто держала его в руках, когда читала или смотрела телевизор. Один глаз немного съехал в сторону — Сэм когда-то случайно уронил его, и мама пришивала его заново, чуть неровно. Лапа была штопана три раза. Но Тедди оставался Тедди — молчаливым свидетелем их жизни, хранителем её тихих тайн.

Она всегда жила тихо. Без шумных компаний, без ярких приключений, без тех сумасшедших историй, которыми потом хвастаются внукам. Её жизнь была размеренной, как тиканье старых часов: работа, дом, Сэм, редкие встречи с подругами, книги по вечерам.

— Тебе не скучно так жить, мам? — спросил её Сэм однажды, уже подростком.

Она удивилась вопросу:

— Скучно? Нет, милый. Знаешь, счастье — это когда у тебя есть тот, кого ты любишь, и ты знаешь, что любима в ответ. Всё остальное — просто шум.

Незадолго до пандемии они переехали. Город, где вырос Сэм, остался позади — с его серыми улицами, школой, где преподавала мама, и могилой бабушки, которую Мэри навещала каждое воскресенье. Новое место было южнее, климат мягче, воздух чище. Врачи сказали: для её иммунитета это будет лучше. И ещё — этот город был ближе к медицинскому университету, куда Сэм только что поступил.

— Ты будешь врачом, Сэм, — говорила Мэри, помогая ему распаковывать коробки в новой квартире. — Настоящим. Таким, который лечит не только болезни, но и души.

— Буду, мам, — кивал он. — Обязательно буду.

Он учился. Грыз гранит науки, как и положено старательному студенту. Анатомия, фармакология, хирургия — всё это захватывало его, поглощало с головой. Он хотел стать лучшим. Хотел, чтобы мама гордилась. Хотел однажды взять её за руку и сказать: «Видишь? Я смог. Я помогу тебе, если что».

«Если что» случилось быстрее, чем он думал.

Пандемия пришла незаметно, как вор в ночи. Сначала — тревожные новости из других стран. Потом — первые случаи в столице. Потом — карантин, маски, антисептики, ставшие золотом. Мэри боялась. Она всегда боялась болезней — знала свой организм лучше любого врача.

— Сэм, будь осторожен, — просила она по телефону. — Мой руки. Не трогай лицо. Если что-то почувствуешь — сразу скажи.

— Мам, я в порядке, — отвечал он. — Ты сама береги себя. Сиди дома, никуда не выходи.

Она сидела. Заказывала продукты через доставку, смотрела новости, разговаривала с Тедди. Иногда звонила Сэму и просто молчала в трубку, слушая его дыхание.

— Ты чего, мам?

— Просто скучаю. Ты скоро приедешь?

— Как только смогу. Сейчас практика, сам понимаешь...

— Понимаю. — Пауза. — Я люблю тебя, Сэм.

— Я тебя тоже, мам.

Он отключался и бежал дальше — на лекции, в библиотеку, в больницу на практические занятия. Времени катастрофически не хватало. Казалось, что впереди ещё целая вечность, что мама никуда не денется, что всё самое важное ещё впереди.

Роковой день начался обычно. Сэм заступил на практику в городской больнице соседнего города. Его наставник, доктор Ричард Гринвуд, должен был проводить сложную операцию на сердце. Сэм ассистировал — подавал инструменты, следил за показаниями мониторов, впитывал каждое движение хирурга.

Ричард Гринвуд был легендой. О нём говорили с придыханием, его боялись и уважали одновременно. Сухой, подтянутый мужчина за пятьдесят, с сединой на висках и глазами цвета старого льда. Он никогда не повышал голоса, никогда не суетился, никогда не показывал эмоций. Его руки двигались с ювелирной точностью, будто он не резал живую плоть, а играл на скрипке.

— Не замирай, — бросил он Сэму во время операции, даже не повернув головы. — Подавай зажим. Быстрее.

Сэм подал. Руки дрожали, но он старался не подавать виду. Операция длилась пять часов. Когда последний шов был наложен, Ричард снял перчатки и коротко кивнул:

— Неплохо для новичка. Но работай над скоростью.