Павел Мохначев – 73 (страница 7)

Он был уродлив и молчалив, с маленькой нечитаемой вывеской, стыдливо сообщавшей миру о том, что именно здесь людям предлагают вожделенное забытьё. Одним своим боком Подкидыш был врезан прямо в овраг, а грязная крыша его плавно переходила в вытоптанный и извечно неухоженный газон, усеянный мусором и голубиным помётом. Такое ощущение, что сделали его в назидание грешникам, выбравшим короткий, но порочный путь к блаженству.

И хотя открывался Подкидыш только к двум часам дня, грешники собирались у его крыльца в плотную толпу уже к полудню. Особо нетерпеливые приходили к десяти утра. Все они были людьми целеустремлёнными и упорными в своём единственном желании – снизить постоянное напряжение бытия и обрести, хотя и краткую, но равновесную близость с самим собой. На его пороге разворачивались поистине эпические битвы. Некоторые из страждущих проявляли чудеса изобретательности.

Я видел, как одного мужика двое его товарищей вывешивали за руки с крыши магазина и солдатиком скидывали в кипящее варево людей прямо под заветную входную дверь. Иногда внутрь каким-то чудом проникали и мы.

Проникали ползком, между ног людей за заветными монетками мелочи, выпавшими из трясущихся вожделеющих рук. Для нас это было самое настоящее Эльдорадо. В свете самых тусклых ламп в Советском Союзе внутренности Подкидыша напоминали филиал Чистилища, наполненного истошными криками и бранью между покупателями и продавщицами. А мы ползали-ползали и собирали в свои потные ладошки заветные деньги…

А ещё около Подкидыша Андрюха с Маратом иногда продавали Шарика…

Шарик тоже был подкидыш. Его подкинуло к нам ещё в раннем детстве. Он был нам свой и в доску, и в миску. Здоровенный белый пёс с гусарской осанкой и вислыми ушами породы лабрадвор (мама у него была лабрадором, а папа – дворняжкой) рос вместе с нами во дворе с самого своего щенячьего детства. Я думаю, что именно из-за этой порочной связи собственной матери с каким-то залётным псом он и оказался на улице. Но это не важно. Важно то, что Шарик был умён и умел производить на окружающих впечатление собаки редкой породы.

Вся махинация начиналась обычно часа в три-четыре пополудни. К этому времени неутомимые охотники за зельем получали своё, быстренько употребляли его в ближайших подъездах, и в некоторых из них просыпались дремлющие охотники. Андрюха с Маратом в это время топтались недалеко от магазина и невинно отрабатывали с Шариком нехитрые, но эффектные команды. Вскоре возле них возникал радостный и немного хмельной мужик, и начинались расспросы. Что за собака, чего она ещё умеет? Андрюха вежливо отвечал, а Шарик горделиво ходил рядом и поглядывал умными глазами.

Затем начинался торг. В результате этого торга деньги от потенциального (а может и настоящего?) охотника переходили в Андрюхин карман, а счастливый обладатель только что приобретённой охотничьей собаки редкой породы уводил Шарика на великодушно подаренном ему мохеровом шарфе Марата в качестве бонуса и поводка для этой самой собаки.

Проворачивали они это три раза за зиму. Шарик всегда возвращался назад. Иногда через три дня, иногда через пять, но возвращался обязательно.

В итоге данной операции были получены целых сорок четыре рубля и безвозвратно утрачены три мохеровых шарфа. Вполне приемлемый результат. Больше Шарика решили не продавать. Жалко такую умную и верную собаку. Да и место у Подкидыша стало засвеченное. Могли запросто и поколотить.

Были у Шарика и другие таланты. Например, на скучнейших уроках литературы у Нины Ивановны в солнечные дни мая, когда воздух насыщен ожиданием лета и просыпающейся живностью, а учиться совсем не хочется, окна в нашем классе частенько были распахнуты настежь. Шарик постоянно крутился под окнами, нетерпеливо поджидая нас. Тогда Андрюха, сидящий всегда строго на задней парте, тихонько дважды дул в принесенный с собой охотничий свисток. И Шарик начинал выть. Громко, протяжно и с выражением, напрочь срывая урок и наполняя нас безотчётно мстительным счастьем. Его вой был для нас олицетворением свободы и мятежного духа…

Всё это было много лет назад. Шарик уже давно не подкидыш. Он убежал небесными тропами и бегает теперь там со своей верной стаей. Обрёл новый уютный двор и наверняка простил и подружился со своей мамой – легкомысленной и ветреной собакой странной породы лабрадор.

Сакральное место для обретения в пылу борьбы мимолетного счастья, то есть уродливый винно-водочный магазин, давно снесли, понаставив вместо него на каждом шагу безликие алкогольные магазины и тем самым сделав некогда волнующий процесс его приобретения доступным и оттого скучным и зачастую бессмысленным делом.

А мы? Перестали ли мы жить подкидышами, обретя наконец-то и смысл своего существования, и близких по духу людей рядом? Это уж у кого как…

Семь струн

У Сашкиного отца настоящая концертная семиструнная гитара. У неё всего на одну струну больше, чем у классической дворовой шестиструнки, на которой пацаны во дворе целыми днями разучивают простые и душевные песни в три аккорда. Но настоящие профессионалы именно на семиструнной гитаре способны спеть без слов, одними умелыми пальцами, о крутых поворотах людских судеб и о великой глубине человеческих чувств.

Сашкин отец такие мелодии извлекать умел. Делал он это с тихим достоинством и плохо скрываемым удовольствием. Семиструнка в его крупных руках с длинными пальцами казалась юной и хрупкой танцовщицей, которая оказалась в объятиях опытного и уверенного партнёра по танго. Она отдавалась ему со всей своей внутренней страстью, оставляя слушателям лишь увлечённо внимать их совершенному дуэту.

Своим внешним обликом Егор Иванович на музыканта не походил вовсе. Маленького роста кряжистый блондин с широким лицом и повадками дворового хулигана, он перебрался из Заинска в молодой Нижнекамск и работал слесарем на строящемся объединении. Там же в 1961 году познакомился со своей будущей женой и Сашкиной матерью Натальей Семёновной. Думаю, гитара сыграла в их знакомстве не последнюю роль.

Спустя год родился их первенец – сын Коля, и они получили от завода свою первую долгожданную квартиру. А спустя еще два года, в 1964-м, Наталья Семёновна родила дочь – маленькую Надежду.

Работали в те времена много и тяжело, но и отдыхать тоже умели и любили. Егор Иванович в конце таких посиделок снимал со шкафа свою красавицу семиструнку. Подолгу настраивал, бережно приживая большими руками к груди её стройные изгибы. И каждые выходные под тусклым светом одинокой кухонной лампы в квартиру врывалась музыка. Она легко кружилась по комнатам, отталкивалась от гулких стен и проникала внутрь слушавших её людей, возвращая их сердцам хрупкую, нежную и такую необходимую для жизни красоту.

Даже маленькие дети гостей переставали капризничать и, обступив музыканта, очарованно следили за его легко порхающими по грифу пальцами. Наталья Семёновна в эти прекрасные мгновения хлопотала у плиты и легко и счастливо улыбалась чему-то тёплому и у себя внутри.

В 1965-м году Егора Ивановича за доблестный труд премировали на работе путёвкой в крымский санаторий. В те времена в санаториях отдыхали двадцать один день, и никому в голову не приходило задаваться вопросом о том, почему человек едет на отдых один. Человек долго работал и устал, а значит, вправе получить свой заслуженный отдых под ласковым солнцем.

Проводы Егора Ивановича выдались шумными и весёлыми. Супруга заботливо собрала мужу большой чемодан. Под конец посиделок отпускник исполнил небольшой концерт для провожающих. В тот дождливый вечер семиструнка была особенно хороша. Она надрывно пела о дальних странствиях и приключениях, напоминая густым хором басов о привольном и раскатистом море. Собравшиеся аплодировали Егору Ивановичу стоя.

Ранним утром он, повесив на плечо любимую гитару, поцеловал жену в щёку и с огромным чемоданом в руке отбыл на тёплый юг. Наталья Семёновна мелко перекрестила автобус. С дорогой туда-обратно выходил месяц жизни без мужа. Не такой уж долгий срок. Можно и подождать.

Спустя месяц Егор Иванович дома не появился. Вместо него пришло из Крыма письмо в пухлом конверте и с пачкой фотографий. На каждой из них он был запечатлён на фоне моря и кипарисов в обнимку с гитарой и в окружении компании беззаботно улыбающихся молодых людей. В письме он сообщал жене, что в процессе отдыха примкнул к музыкальному коллективу и планирует ехать с ним на гастроли по приморским городам. Когда вернётся, не знает. Заявление об увольнении он направил почтой в Нижнекамск, а трудовую книжку ему должны выслать в Крым по адресу.

Что было дальше, я в подробностях не знаю, потому что в то время ещё не появился на свет. У меня есть лишь сухие факты, рассказанные мне Саньком.

Егор Иванович вернулся к семье в 1976 году, спустя одиннадцать лет после своего отбытия в отпуск. Где он провёл эти годы и как его приняла супруга по возвращению из странствий, для меня было и остаётся тайной.

Блудный муж, оказавшись дома, повесил на гвоздь постаревшую и уставшую от горячей южной жизни гитару и начал с того момента, где остановился. Устроился заново слесарем на завод, а спустя год у них с Натальей Семёновной родилась дочь Аня. Ещё спустя полтора года родился и мой друг Сашка. Мы прожили с ними в одном доме всё наше детство.