Павел Мохначев – 73 (страница 6)

Смерть страшила её своей неизвестностью, но страх почему-то бесследно исчезал, когда в очередной раз оказывалась она на кладбище, браво вышагивая в самом начале процессии грустных людей. На кладбище было просто и понятно. Всех прибрали куда надо, а значит теперь всё в порядке.

Про всякие непростые вещи типа Ада и Рая Наташке никто и никогда не рассказывал. Времена были партийно-атеистические, да и маленькая она ещё. Вот и пробивалась сама слепо к истине, как могла. Страх-то не отставал. Как вечер приходит – он тут как тут. Вместе с вопросами: «Куда они все, куда?! А я тоже туда попаду или нет?» Эх, спросить бы бабушку, но она строгая и про такие вещи говорить с ней ни за что не станет. Да и дел у неё полно всегда. Крутится на участке одна за двоих. За себя и за деда, тоже куда-то выбывшего, когда Наташка ещё из коляски на мир смотрела…

Вскоре деревенские приметили, что маленькая девчушка на каждом погребении присутствует, и бабушке всё рассказали. Та Наташку прямо с похорон за руку увела и строго-настрого запретила ей больше там появляться.

А вопросы остались с Наташкой и повисли безжалостно в тёплом воздухе. Стала она тогда сама в похороны играть. Прямо за сараем маленькое кладбище устроила. За этим сараем мать, приехавшая на выходных проведать дочку, её и нашла. Вся земля в свежих аккуратных маленьких могилках, рядом крестики из цветных карандашей приготовлены, и куклы в ряд лежат с закрытыми глазами и с маленькими бумажками с буковками на пластиковых лбах. Рядом венки приготовлены из полевых цветов. Посреди всего этого Наташка стоит улыбается, потому что мать увидела – обрадовалась.

Матери прямо там, на месте, плохо стало от такого безобразия. Наташку она за руку в дом отволокла, ногой в лаковой туфельке наскоро могилки забросала, а всех кукол вообще от греха подальше в свою сумку побросала, чтобы в городе в мусорку выкинуть. Перед отъездом долго плакала толком непонятно от чего, глядя в окно на прыгавшую по двору дочь.

Мать уехала, а Наташка в отсутствии кукол принялась занялась хоронить павших цыплят. Каждому семечко в могилку положила и пёрышко от мамы-курицы. Откуда такие правила взяла, сама и не задумывалась. Так надо в дальнюю и неведомую дорогу провожать, вот и всё. Чтобы спокойнее было.

Прервала эту сакральную и полумистическую историю беспартийная, но сочувствующая бабушка почти сразу после отъезда Наташкиной матери. Прервала жёстко и решительно, как сама жизнь. Действовала она крепкой и мозолистой правой рукой, приговаривая:

– Живи и жизни радуйся, пока маленькая! Живое – живым, а мёртвое – мёртвым!!!

После этого Наташку разом и отпустило. И страх куда-то пропал совсем. На кладбище она больше не ходила, а остаток лета провела, играя с другими детьми на берегу широкой ленивой речки за окраиной деревни. Только иногда сбегала от всех, ложилась за сеновалом на газон и, построив из только что сорванной травы шалашик для головы, долго-долго бездумно смотрела сквозь стебли в бездонное синее небо с мохнатыми бычками облачков. Так тоже было хорошо, спокойно и легко…

А потом она выросла, и всё у неё стало относительно хорошо. И пошла у неё жизнь по накатанной. Как у всех взрослых. А кому там чего накатано – это каждый в своё время обязательно узнает…

Иван да Сашка

На заборе детской площадки одиноко болтался на ветру тонкий зелёный шарфик, забытый кем-то из детей. Его очертания сквозь навалившуюся темноту напоминали Сашке маленькую, попавшую в плен лесную змейку. Ей очень хотелось ускользнуть домой в уютные заросли, но кто-то недобрый примотал её к равнодушному телу ржавого столба и оставил в беспокойных сумерках.

Сашка придумывал эту историю, задумчиво водя указательным пальцем по стеклу с крупными каплями зарядившего ещё с утра дождя. Делать всё равно было нечего.

Последних детей, деловито натягивающих на себя шапки и капюшоны, утомлённые понедельником родители разобрали пару часов назад, около шести. В начале седьмого Валентина Ивановна прибрала к стене игрушки и застегнула на все пуговицы своё длинное колючее пальто. Потом заверила Сашку, что отец скоро за ним придёт, и оставила его пришедшему на смену сторожу. Тот, по меркам Сашки, являлся человеком невообразимо древним. Имени его он не знал, а спрашивать показалось неловко.

Сторож наказал Сашке сидеть тихо и ушёл по ночным делам, предварительно потушив в группе свет. «Электричество экономит», – тоскливо и обиженно подумалось ему. В сгустившейся темноте пространство группы напоминало таинственную пещеру. Игрушки, аккуратно выстроенные вдоль стены, совсем не манили. Наоборот, казались грозными и строгими, того и гляди оживут. Играть в них без привычной компании не хотелось. Хотелось домой к телевизору и раскраскам, в хорошо знакомый маленький и тёплый уют.

В садике на вечер Сашка оставался не в первый раз. Родители работали здесь второй год «по вызову» на новом химзаводе. Мать ходила по сменам, а отец трудился в загадочной «пусконаладке». Заботливые бабушки и дедушки остались в родном Нижнекамске. В этом городе забрать его из детского сада могли только папа и мама, но сейчас и их не было. Мама сегодня работала во вторую смену, а отец, как всегда, задерживался.

Сам себе Сашка казался одиноким узником, несправедливо заточённым навеки в каменном подземелье. Внутри у него ледяным хороводом кружилась и нарастала тревога. А вдруг отец не придёт? От этой мысли стало совсем страшно. Он повернул голову на настенные часы. Стрелки приближались к девяти вечера. Так долго отец никогда не задерживался. Чтобы унять тревогу, он надышал на стекло маленькое облачко и, пока оно не испарилось, быстро нарисовал на нём из палочек спешащего отца. Спустя несколько секунд облачко высохло, оставив после себя ещё более гнетущую пустоту. Сашка тихо беззвучно заплакал и вдруг сквозь солёную влагу на глазах увидел отца. Тот шёл, широко и энергично размахивая руками, к зданию детского сада. Завидев сына в окне, поднял руку и, не сбавляя шага, приветственно помахал ему.

Папка! Огромная тёплая волна облегчения прокатилась по телу сверху вниз. Сашка суетливо вытер нос и кинулся к шкафу с нарисованной на фанере ракетой за одеждой…

Иван яростно сжимал рукой гладкий холодный поручень и притоптывал ногой. Старый пазик еле тащился в вязкой темноте. Подпрыгивая на ухабах, он натужно лязгал дряхлыми металлическими внутренностями. Казалось, ещё сотня метров, и старый труженик дорог испустит дух, уткнувшись носом в растрескавшийся асфальт. Иван мечтал выскочить из него и помчаться за сыном ногами, но так всё равно было быстрее, чем пешком.

С бесконечными проблемами при запуске нервы стали совсем ни к чёрту. Который раз сын остаётся в детсаду затемно, и нет в этом малознакомом городе ни друзей, ни родственников. Потянулись они с Таней за длинным рублём в дальние края – и вот результат. Ни жизни нормальной, ни длинных рублей. Хотелось со всей мочи врезать кулаком по мокрому стеклу, да и по всему унылому пейзажу, медленно проплывающему за окном. Таня на вредном производстве, к тому же беременная на четвёртом месяце! И Сашка там сейчас совсем один. От этой мысли противно заныло в середине живота. Он же чувствительный парень, и так в сад ходит со слезами, да ещё и со сторожами сидит через два дня на третий. Нехорошо это, ох как нехорошо.

Ивану вспомнилось своё послевоенное детство. Как он просидел всю зиму на печи, ни разу не выйдя на улицу. А всё оттого, что маленьких валенок в их хозяйстве не имелось. И родители дотемна на работе в колхозе. Почему все эти проклятые события повторяются теперь с его сыном?!

Наконец-то! Нужная остановка! Руками помогая задумчивой двери автобуса поскорее распахнуться, Иван спрыгнул с подножки и по лужам, не разбирая дороги, побежал к чернеющему в ветвях детскому саду. Когда выскочил из-за угла и чутьём нашел в нужном окне почти неприметную в темноте фигурку сына, сердце захолонуло и горячо понеслось вскачь. Взбегая по лестнице, Иван сквозь сжатые зубы повторял с нажимом, всё больше убеждая себя, одинаковое:

– Уедем! Обязательно скоро уедем отсюда!

Подкидыши

Все мы в той давней Жизни были подкидышами. И до сих пор каждому из нас точно не известно: с какой же целью нас подкинули в эту жизнь? Но что случилось, то случилось. Нас подкинули, и мы в ней жили. Дружно, легко, тревожно и весело. Наши родители вели с жизнью свои войны, а мы жались к её худым бокам, настороженно глядя по сторонам мечтательными глазами.

Подкидышами в те времена были не только люди, но также собаки и даже магазины. Про собаку расскажу попозже, а такой магазин в нашем районе оказался винно-водочным. В народе его только так и называли – Подкидыш.

Родилось это прозвище из-за его месторасположения. В нашем детстве никаких супермаркетов не существовало, и в каждом районе строились рядом, но отдельно стоящие хлебный, молочно-мясной и овощной магазины.

Красивые и компактные, с большими стеклянными витринами, они немедля получили в народе любовное прозвище: «Три сестры». И как ещё, скажите, должен был называться неладно скроенный из тёмного металла и совершенно не имевший окон барак, жадно приткнувшийся вплотную к нежно-голубому боку почему-то именно молочного магазина? Конечно же Подкидыш!