Павел Михайлюк – Глазами одного стендапера (страница 3)

– На безводье и хуй – водопровод, – прокомментировал Сергей.

Из двери высунулась медсестра.

– Артем Андреевич? Вас хирург зовет. Операция закончилась.

Артем замер. Вся его бравада испарилась, оставив лишь голый страх.

– Жив?

– Жив. Повезло. Идите.

Артем кивнул, не в силах вымолвить слова, и поплелся за ней, оставив Сергея в курилке. По пути он видел ее – свою бывшую. Она сидела на стуле в коридоре рядом с какой-то смутно знакомой женщиной. Их взгляды встретились на секунду – в ее глазах читались ужас, усталость и тот же немой вопрос: «Как мы до этого дожили?» Он прошел мимо, не сказав ни слова. Сейчас главное был Лука.

Ему разрешили заглянуть в реанимацию на минуту. Сын лежал бледный, опутанный трубками и проводами, но дышал ровно. Артем стоял у стекла, сжав кулаки. Все его существо кричало: «Встань! Встань и скажи, что это все ерунда!». Но Лука не двигался.

«Вин Дроссель – пародия на Вин Дизеля», – вдруг вспомнилось Артему. Глупая шутка, которую он предложил сыну. Лука тогда спросил: «Бля, батя, кто это вообще такие?»

Артем отвернулся от стекла и пошел прочь. Он хотел быть просто отцом, любящим и любимым, а не решателем проблем с большим кошельком. Но сейчас надо было звонить адвокату, решать вопросы с главврачом, с полицией, с этой девчонкой Серафимой. Он снова должен был лепить что-то из веток и говна. Ради сына. Всегда – ради сына. Но в глубине души, куда он сам боялся заглядывать, уже звучал другой, страшный вопрос: а что, если образ успешного отца, который он так старательно строил, оказался декорацией? Красивой, но пустой картинкой, за которой скрывалась простая, уродливая правда: он вырастил не мужчину, а потребителя. Ненасытного, требовательного, умеющего только брать. Любовь. Деньги. Прощение. Внимание. Все, что Артем с такой готовностью отдавал, сын принимал как данность – и тут же требовал больше… А теперь его мальчик, его плоть и кровь, главный и самый провальный проект его жизни, лежал за стеклом реанимации, пронзенный ножом той, кого он, если верить его же словам, «любил». Артем больше не понимал, кто в этой пьесе жертва, а кто – палач. Сын, истекающий кровью? Девушка, доведенная до отчаяния? Или он сам, заложник собственной слепой, удушающей любви, которая годами кормила монстра и теперь пожирала их всех?

Любить – значит жить жизнью того, кого любишь. И заодно – платить по его счетам, выслушивать его мать и молча смотреть, как он портит твою жизнь.

Л.Н. Толстой (из ненаписанного произведения)

Серия 2. Глазами матери

Глава 1. Дежурство

Свет в больничном коридоре был немилосердно белым, вытравляющим все полутона, превращающим лица в маски усталости. Марина сидела на пластиковом стуле, вцепившись в телефон так, будто это был спасательный круг. В ушах стояло адреналиновое эхо от звонка час назад: «Ваш сын Лука доставлен с колото-резаным ранением живота…».

К ней подошла Лена, ее лучшая подруга со студенческой скамьи.

– Ну как? Что врачи?

– Оперируют, – голос Марины прозвучал ровно, механически. – Сальник поврежден. Для жизни, говорят, не опасно.

– Ты ужасно выглядишь.

– Плохо спала ночью, устала. Вечером пришла с работы, решила пораньше лечь спать. Сделала смузи из овощей, потом плюнула и добавила туда «Кампари». Но выпить не успела, позвонили из больницы…

Она замолчала, вглядываясь в белую стену напротив, заляпанную чьими-то отпечатками.

– Представляешь, у него за прозрачным чехлом телефона была бумажка: «Если что – позвоните маме». И мой номер. Когда я это узнала мне было очень приятно. Значит, где-то в глубине… У нас с ним отношения, знаешь, непростые.

Лена достала из сумки термос, налила в крышку чай с лимоном. Марина взяла, согрела ладони, но пить не стала. Аромат лимона почему-то вызывал тошноту.

– Напомни, – осторожно начала Лена, – почему ты в итоге психологом работаешь? Ты же на курсе Зельдина считалась нашей восходящей звездой.

Марина горько усмехнулась.

– Все из-за бывшего. Когда я от него ушла, он устроил такую информационную войну, что мама не горюй. Весь театральный круг за сутки оббежал: режиссеры, педагоги, коллеги. Всем рассказывал, какая я неблагодарная, истеричная дура, как я ему карьеру сломала. «Старлетка без царя в голове! Только из спальни и вышла!» Ты думаешь, кто-то после этого рискнул бы дать мне роль? Меня вычеркнули. Пришлось искать область, где он не мог меня достать. Пошла учиться на психолога. Я увлеклась психологией еще когда с ним жила. Училась «шаг за шагом прощать», твердила себе, что «никто не видит полной картины», что «существует тысяча причин, почему человек ведет себя именно так». Искала возможность «помочь и понять, а не осудить». – Марина замолчала, ее взгляд стал остекленевшим, устремленным в прошлое. – Но вся эта красивая теория разбивается о простой факт: она не работает с такими, как Артем. Потому что для нормальных отношений нужно, чтобы нормальными были оба. А если один играет в свою игру, где правила пишутся по ходу дела и только для него – твое понимание становится просто удобной мишенью.

Она сделала наконец глоток чая, поморщилась – он был приторно-сладкий, как сироп от кашля.

– Артем любил называть себя «загадочной русской душой». А знаешь, что это означает на практике? Что сегодня он может на коленях ползать и в стихах клясться в вечной любви, типа: «Не нужно мне, люби другого», «Я все прощу, вернись и снова лги», «Все забрала, и сердце разорвала», а на следующий день за завтраком ляпнуть: «Сиськи у тебя маленькие и жопа твоя никому не нужна». Просто так. Чтобы проверить на прочность.

– Бытовое хамство, – констатировала Лена.

– Да. И контроль. Одеваюсь не так, крашусь не так, говорю не так, стою не так, сижу не так, друзья не те. Если вдруг нож в левую руку взяла – сразу: «Деревенщина, этикета не знаешь!» Так ему и хотелось сказать: «А ты знаешь, что по этикету делать другим замечания за столом – верх невежливости?»

– «Если дама с зонтом, значит она без экипажа» – вот это этикет, а не свод самопридуманных правил для унижения жены, – метко заметила Лена.

– Он все транжирил, Лен. Денег куры не клевали, но он успокаивался, только когда они заканчивались. Потом лез в долги под новый «гениальный проект». Мог бы давно миллионером стать. Я ему говорила: «Возьми нормального бухгалтера!» А он ржал мне в лицо: «Умная Маша знает, как потратить деньги, а как заработать – не знает». Все время кичился и самоутверждался за мой счет.

Она закрыла глаза, на минуту погрузившись в тяжелые воспоминания.

– Он все время болеет или плохо себя чувствует, прямо не мужик, а тряпка. Я как-то пошутила: «Артем, не хочу обесценивать твой инфаркт, но нет рубца, значит не было!» Он так на меня взъелся! Чего я только о себе не наслушалась!

Марина выразительно закатила глаза к потолку.

– Физически он просто деградировал: обрюзг, пузо вылезло, мышцы дряблые, все время уставший, курит, бухает, но спортом заниматься не хочет – считает, что ему это не нужно. А когда я начала заниматься дома йогой, он присоединился ко мне. Нет, не стал со мной делать, стал комментировать лежа на диване со стаканом и сигаретой. Йога для меня стала не просто практикой, а курсом молодого бойца под непрерывным огнем критики с дивана. И все это еще и при сыне! Какой он ему пример подает?

– А в сексе он как? Импотент? – спросила Лена.

– С потенцией-то как раз проблем не было, – сказала Марина. – Но чтобы до этого дела дойти, ему нужно было провести целую медицинскую подготовку. Он глотал таблетки, как конфеты: одну – чтобы сердце не разорвало от возбуждения, вторую – для печени, потому что первая ее гробит, третью – от давления, четвертую – обезболивающее, на всякий случай. А сверху все это надо было лактобактериями запить, чтобы желудок не взбунтовался. Секс у нас начинался не с поцелуя, а с разбора аптечки. Романтика!

Она помолчала, глядя в пустую крышку термоса. Лена налила ей еще чаю.

– И гигиена у него была избирательная. Вонял он страшно, в душ его загнать – целая проблема. Зубы чистил раз в день, и то если вспоминал. Я ему как-то прямо сказала: «Целоваться с тобой не буду, у тебя кариес». Он, обиженный, потащился к стоматологу. Возвращается – «Врач сказал, что у меня идеально здоровые зубы!» То же самое и с другими врачами. Все эти его «болезни» были выдуманы от и до. Просто ему нужен был статус вечного страдальца. Чтобы самому себя жалеть, и чтобы другие ахали: «Ах, бедняга, как ему тяжело, вся жизнь – борьба!» Мнительность чистой воды. Апофеоз был, когда я рожала Луку. Он в родзале был не для того, чтобы меня поддержать. Нет. Он дежурил у детского столика – боялся, что ребенка подменят. Насмотрелся турецких сериалов, Серкан хренов! Представляешь? В самый важный момент моей жизни он переживал не за меня, а за мифический заговор акушерок.

Дверь в операционную приоткрылась, мелькнула фигура в зеленом. Обе женщины вздрогнули, вытянулись, но это был не их хирург. Марина выдохнула и продолжила, словно боялась, что если остановится, ее накроет волной паники.

– Я из Владимира, из простой большой семьи, у нас дома все рукастые были, дружные. Мы все время что-то делали, мастерили, смеялись, шутили, я всего добивалась сама – училась хорошо, всегда работала над собой. А ему просто повезло в нужный момент оказаться в нужном месте. Плюс деньги, криминальные связи и наглость. На словах он – Лев Толстой, а на деле… не такой.