Павел Марков – Они среди нас (страница 2)

Стараясь немного успокоиться, я сошел с дороги и спешно направился к домам. Рука скользнула на пояс, пальцы ухватили рукоять меча. Так, на всякий случай. Сквозь прорези шлема вместе с паром вырывалось шумное дыхание. Со стороны я должен был напоминать разъяренного быка.

Остановившись посреди хутора, я осмотрелся. Тихо. Безлюдно. Ни единого шума. Только дождь шумел среди неподвижного леса.

– Дерьмо…

Заскрипела половица. Я развернулся в пол-оборота. Клинок чуть вышел из ножен. Ставни дома, что был напротив, покачнулись. И снова тишина. Ветра не было.

– Не играй со мной, пёс! – злобно рыкнул я.

Мне никто не ответил. Капли барабанили по бронзе кирасы. Жилища хуторян обступили меня, словно безмолвные истуканы. Давили не меньше, чем плотный туман. Я чувствовал, как напряжено тело… что кто-то наблюдает за мной… что здесь кто-то есть. Это ощущение не оставляло ни на миг.

– Выходи, или я снесу тебе голову!

Вновь скрипнула половица. Качнулись ставни… начали медленно открываться. Громко, с еще большим скрипом, резанувшим по ушам. Я поморщился и крепче вцепился в клинок. В оконной раме показалась рука. Бледная…

…как у мертвеца…

Пар из прорезей повалил сильнее. Я до боли уставился на то, что показалось в открытом окне. Желтоватые рога на вытянутой морде… с огромными черными глазами. Ставни издали стон, похожий на предсмертный хрип. Он эхом пронесся по пустой поляне. «Мурашки» побежали по телу…

– Господин, вы пришли?

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение.

Рога оказались растрепанными волосами песочного цвета, а черные глаза – всего лишь кругами невыспавшихся очей. Вытянутое и бледное, как поганка, лицо с надеждой было обращено на меня. Теперь я узнал его.

«Мне надо отдохнуть».

Меч с лязгом вернулся в ножны. Я отпустил рукоять и направился к дому. Грязь хлюпала под ногами, дождь барабанил по кирасе.

– Я нашел твою лошадь.

Юноша потупил взор:

– Да, господин. Загнал кобылу, когда сюда вертался.

Я остановился возле избы и пристально вгляделся в гонца из-под шлема:

– На тебя напал волк?

Его глаза округлились:

– Что, господин?

– Я видел следы от зубов на шее лошади.

Юноша стал бледнее обычного:

– Н-нет, господин. Она сама… сама исдохла. А я пешком потом дошел. Может… может ее потом… того…

– Может, – сухо сказал я и тут услышал старческий голос, исходящий из дома.

– Йенс, с кем ты там болтаешь?

– Господин из города вертался, – обернулся через плечо юноша.

– Так чего ж ты держишь его на пороге-то? Впускай, совсем промерз, небось.

– Да-да, дядя Ульман.

Йенс быстро скрылся за ставнями. Те вновь заскрипели, но не закрылись совсем. Я попробовал рассмотреть внутреннее убранство, но изба тонула в сумраке, и снаружи было ничего не разглядеть.

Отворилась входная дверь, и Йенс суетливым жестом пригласил меня внутрь.

– Сюда, господин.

Я не стал упрашивать себя дважды. Ноги с пути налились свинцом. Проходя мимо юнца, я заметил, как тот с опаской оглядывает лес, подступающий плотной стеной прямо к хутору. В расширенных зрачках Йенса сквозил испуг.

«Что же здесь произошло?».

– Сапоги можете не снимать, господин, – прошептал он, – не до чистоты нам сейчас.

– Как скажешь.

Юноша быстро захлопнул за мной дверь и вставил в пазы крепкий засов. Его руки тряслись, как с похмелья.

Я оказался в крохотном помещении между входом в основное жилище и улицей. Здесь стоял полумрак. Слабого света из маленького оконца едва хватало, чтобы различить грязный сундук в углу и прогнившие доски пола. Они скрипели и трещали при каждом шаге. Дождь стучал по крыше, издавая тихий и монотонный шум. Обычно он помогает расслабиться, навевает сон. Особенно с тяжелой дороги. Но не в этом месте.

Дверь внутрь была широко распахнута. В доме оказалась всего одна комната. Немногим больше той, что осталась позади. Здесь царил чуть меньший сумрак, который с трудом развеивался дневным светом из полуприкрытых ставен и тлеющим очагом посреди помещения. Красные угли ярко блестели в полутьме, источая приятное тепло. Возле него, прямо на дощатом полу, разместились два человека – пожилой старец и юная дева. Первый грел руки в исходящих потоках воздуха и сильно хмурился. Русая красавица куталась в плотную тунику и шерстяную накидку. Светлая коса, спадающая меж лопаток, ярко выделялась на фоне темной и грубой ткани. Голубые глаза на бледном лице отрешенно смотрели на тлеющие угли. В мою сторону она даже не повернулась, позволяя любоваться своим точеным профилем. Старец же, как только заметил меня, сражу начал подниматься, кряхтя, словно непромазанные петли.

– Проходи, мил человек. Ты для нас всегда желанным гостем будешь, – и улыбнулся ртом, в котором не было и половины зубов.

Меня перекосило от отвращения, но никто этого не видел – шлем я так и не снял.

– Ты плотно запер дверь, Йенс?

– Да, дядя Ульман, – юноша вошел следом, – плотно.

Моя рука скользнула на пояс, поближе к мечу.

– Не желаешь подкрепиться с дороги, мил человек? – старец потер ладони. – Остались у нас еще скудные запасы, но для спасителя нашего ниче не жалко.

– И что же у вас есть? – хмыкнул я.

– Свежая головка сыра, – сказал Ульман так, будто признался в хранении императорской короны, – ячменные лепешки и бобы.

– Платить тоже бобами будешь?

Старик на секунду стушевался, но быстро овладел собой:

– Обижаешь, мил человек. Йенс разве не сказал, что припрятано серебро у нас на черный день? – он вздохнул. – Вот и настали, кажись, они.

– Сто крейцеров, – невозмутимо напомнил я, – ни монетой меньше.

Ульман снова вздохнул:

– Да, передал давеча твое веление нам Йенс. Это все, что у нас есть, но… – он развел руками, – что поделать.

Я протянул ладонь. Старик непонимающе уставился на нее. Так прошло несколько секунд. Тишину нарушали шум дождя и громкое дыхание Йенса позади меня.

Наконец я не выдержал и нетерпеливо бросил:

– Давай сюда.

– Э… – кашлянул Ульман, – крейцеры, мил человек?

– Ну, не бобы же.

– Так… так работу сначала сделать надобно, потом уж и благодарность выказывать, – неуверенно пробормотал он.

– Плата вперед, – твердо молвил я, – или решайте свои проблемы сами.

Вновь наступила тишина. Я услышал, как перехватило дыхание у Йенса. Руки Ульмана затряслись, он крепче стиснул их перед собой. И только красавица у очага продолжала отрешенно смотреть на тлеющие угли. Происходящее в доме ее будто совсем не волновало.

Спустя минуту напряженного молчания, Ульман хрипло молвил, облизав пересохшие губы:

– Йенс, достань из сундука то, что мил человек просит.

– Но… – неуверенно завозился тот, – дядя, ты уверен, что…