Павел Крусанов – На смерть араукарии (страница 3)

Николай Андреевич прикрепил маячок Валентине Ивановне ремешком на запястье, как браслет с подвеской, и с тех пор уже без былого напряжения, отслеживая в смартфоне местоположение беглянки, находил её комариной ночью на пустынной улице или хмурым утром в сумраке осеннего перелеска, где всё блестело от влаги, пахло прелым листом и громко шлёпались на землю с ветвей тяжёлые капли. Пожалуй, теперь от этих поисков он даже получал бодрящий заряд азарта, какой некогда мечтал ощутить на охоте, выслеживая с собакой добычу. Благо, Валентина Ивановна не превращала дело в рутину, закладывая заковыристые петли и изобретая для Николая Андреевича всё новые и новые маршруты.

Вскоре она перестала узнавать мужа и дочь. Когда кто-то из них появлялся в комнате, где Валентина Ивановна разговаривала со стеной или бессмысленно перебирала в шкатулке скопившиеся за жизнь пуговицы, она быстро, по-птичьи поворачивала голову – и взгляд её делался тревожным. Николая Андреевича она принимала за своего покойного отца, Светлану – за школьного завуча Нонну Михайловну, старшую внучку – за Валентина Второго, а младшую – за продавщицу давно закрывшегося магазина коопторга.

В конце концов она перестала узнавать собственный дом. Иногда ей казалось, что она путешествует в каком-то странном вагоне с незнакомыми попутчиками, и принимала Светлану за проводницу (разумеется, в то время, когда та не была Нонной Михайловной). Так самый лучший на свете дом обернулся в ослабевшем уме Валентины Ивановны избой на курьих ножках – в сказках изба умела лишь поворачиваться к лесу то передом, то задом, а тут вдруг сорвалась с привязи. Николай Андреевич устало шутил: «Мать тронулась – и дом двинулся».

– Слетай, наконец, куда-нибудь, – однажды сказала отцу Светлана. – Твоего отсутствия она уже не заметит, а позаботиться о ней я смогу и сама.

Своей идеей она поделилась с братьями. Валентин Второй позвонил Николаю Андреевичу и сообщил, что тот может выбрать любое место на карте из тех, куда готова доставить его туристическая компания, – путёвку он оплатит.

Пока оформлялся загранпаспорт, который помогла отцу заказать на Госуслугах Светлана, Николай Андреевич листал свой рыхлый гроссбух и изучал с внучками в интернете предложения от туроператоров. Не желая вгонять сына в большие расходы, он остановился на Стамбуле. В пакете – проживание в четырёхзвёздочном отеле, экскурсии по местным достопримечательностям, а также круиз на кораблике по Босфору и на Принцевы острова.

Николай Андреевич извлёк из чулана чемодан на колёсиках, частично так и не разобранный за годы, прошедшие со времени их с Валентиной Ивановной несбывшегося железнодорожного вояжа, и пересобрал вещи вновь. Трусы, носки, стопка рубашек и футболок, две пары брюк, панама, лёгкие сетчатые туфли…

Разноусые настенные часы в зале показывали без двадцати пять, когда Николай Андреевич, держа в поводу чемодан, вышел на крыльцо и вдохнул осеннюю лёгкость утренних сумерек. Перед воротами остановилась машина Валентина Второго. Дурная соседская собака, облаивая автомобиль, рискованно бросалась под колёса. Погрузились в велюровую утробу, и сын по изумительно пустому шоссе погнал «тойоту» в аэропорт Пулково. Через два часа он позвонил Светлане и отчитался: чемодан сдали в багаж, отец съел бутерброд с сёмгой, выпил бутылку лимонада и прилип к огромному оконному стеклу, следя за взлётом и посадкой больших расписных самолётов; если бы Валентин Второй вовремя не оторвал его от окна, отец опоздал бы на посадку.

В октябрьский полдень, под жаркими лучами византийского солнца, струящимися с ослепительного неба, в тот час, когда воздух недвижим и бестрепетны пыльные листья, когда изнурённые птицы летают с открытыми клювами и вокруг не ленится только ленивый, самолёт Николая Андреевича приземлился в стамбульском аэропорту. Царьград гудел клаксонами, его невесомые дымы пахли моторными выхлопами и пшеничными лепёшками, мосты через Золотой Рог, под которыми сновали катера и фелуки, таяли в белёсой дымке, в тени улочек Галаты воздух, потревоженный близостью моря, чуть колыхался – прикосновения его были едва ощутимы, словно по руке проводили лёгким мехом.

Но ничего этого Николай Андреевич не услышал, не увидел и не почувствовал. В охлаждённом кондиционерами зале выдачи багажа, возле ползущей ленты транспортёра сердце его не выдержало нахлынувших чувств – и разорвалось от счастья. Сбывающиеся мечты – серьёзное испытание. Всё, что Николай Андреевич успел узреть в дальних странах, уместилось в овале иллюминатора заходящего на посадку самолёта. Много ли уместится в иллюминаторе размером с бублик?

Тело пожилого русского туриста осмотрели турецкие медики и отвезли в морг, посольские сотрудники занесли данные покойного в соответствующий реестр, страховая компания организовала капсулу – цинковый гроб, в котором Николаю Андреевичу предстояло вернуться домой, чтобы упокоиться в земле отечества на кладбище Солодухино. Официально процедура называлась «посмертная репатриация на родину». На это ушёл месяц.

Когда наконец все формальности были улажены, и гроб с актами, свидетельствующими, что тело забальзамировано и запаянный цинк не содержит ничего лишнего, подготовили к транспортировке, родных покойного известили о рейсе, которым Николай Андреевич прибудет в Петербург.

Георгий и Валентин Второй, загодя взявшие отгулы по случаю похорон, заказали катафалк и встречали отца в аэропорту Пулково; Светлана ждала братьев с печальным грузом в Гатчине, готовя блины, кутью и кисель для поминок.

Однако на улицу Сойту братья приехали одни. В Пулково прилетел только отцовский чемодан на колёсиках, гроба же в самолёте – не оказалось. Куда тот мог подеваться в небе по пути из Стамбула в Петербург, было известно только малышкам сильфам, крылатым духам воздуха.

Георгий звонил страховщикам, работавшим с турфирмой, Валентин Второй звонил в авиакомпанию и в аэропорт Стамбула, Светлана накрывала на стол, а Валентина Ивановна (Первая), так и не заметив, что Николая Андреевича больше нет рядом, разбирала его чемодан в поисках тетрадей учеников с контрольной по математике, которые она взяла домой для проверки.

За столом пошли в ход блины и поминальная водка, хотя тело до сих пор так и не было предано земле в уже приготовленной могиле. Теперь на диван вместе с Георгием усадили мать, Валентин Второй, как и прежде, разместился в кресле возле кадки с вымахавшей под потолок араукарией, а с краю стола, на месте хлопотливой хозяйки, отныне сидела Светлана.

В аэропорту Стамбула Валентину Второму давали всё новые и новые номера телефонов – за вечер он обзвонил не меньше дюжины инстанций, и в результате наконец выяснилось, что цинковый гроб с отцом случайно отправили в Питтсбург, штат Пенсильвания. Служащий принёс извинения, пообещал, что ошибка будет исправлена, и продиктовал багажный номер запаянного гроба, по которому можно было проследить в интернете его передвижение при помощи программы «WorldTracer».

Поскольку послезавтра и Георгий, и Валентин Второй отправлялись в рейсы – один по рельсам, другой по небесным струям, – наблюдать за странствиями мёртвого отца было поручено Светлане. Сайт позволял отслеживать перемещение пропавшего багажа в течение ста дней, после чего тот уходил в серую зону, в мир теней, откуда, вероятно, уже не было возврата. Оба брата и сестра высказали надежду, что ста дней вполне достаточно для «посмертной репатриации на родину».

Когда, вернувшись из рейсов, братья вновь приехали в Гатчину, чтобы в семейном кругу отметить сороковины, Светлана известила их, что отец не терял времени даром, и уже побывал в Лиме, Мадриде, Каире и Сиднее. Найденный в оружейном ящике гроссбух показал, что ко всем этим странам Николай Андреевич имел живой интерес. В подтверждение своих слов Светлана принесла ноутбук, ввела в поисковую программу багажный номер, и, не вставая из-за стола, братья убедились, что долгожданный гроб только что прибыл в Пномпень, Королевство Камбоджа. Валентин Второй принялся листать альбом отца – и ожидаемо обнаружил там виды Ангкор-Вата.

– Уважаю, – сказал хмелеющий Георгий. – Он всё-таки добился своего.

Перед Новым годом Светлана с дочерьми наряжала араукарию – и с удивлением обнаружила, что дерево практически при смерти: хвоя её по большей части болезненно пожелтела и осыпа́лась при неосторожном касании. Определённо, роль новогодней ели араукария играла в этом доме в последний раз.

Утром 31 декабря на улицу Сойту приехал Георгий – он должен был предстать перед племянницами в виде Деда Мороза и одарить подарками, после чего собирался вернуться в Петербург, чтобы вместе с женой и детьми открыть шампанское под новогоднее обращение президента. Выпив с дороги чаю, Георгий вышел во двор, чтобы нацепить оставленную в машине бороду, надеть синюю шубу, отороченную мехом шапку и, мнимо не узнанным детьми и натурально не узнанным матерью, с мешком даров постучаться в дом.

Валентина Ивановна, блуждая по комнате бессмысленным взглядом, сидела в кресле у окна. Увидев во дворе Деда Мороза, копающегося в багажнике автомобиля, а в небе над заснеженными деревьями – чаек, она беспричинно улыбнулась и сказала:

– Чаечки мои, птенчики золотые… Вода-то близко, да ходить склизко.