Павел Крусанов – На смерть араукарии (страница 2)
Николай Андреевич топил баню, где сыновья с наслаждением парились, охаживая себя берёзовыми вениками, заготовленными отцом на Троицу. Потом Валентина Ивановна накрывала в
Георгий с Николаем Андреевичем садились на диван, Валентин Второй – в кресло возле кадки с араукарией, Светлана – рядом на стул, а Валентина Ивановна (Первая) занимала место с краю стола, чтобы никого не тревожить, когда придёт пора идти на кухню за переменой блюд. Мужчины пили полными рюмками, женщины тянули из бокалов вино. Если в разговоре возникала пауза, Валентина Ивановна сообщала что-нибудь из недавно прочитанного или услышанного. Например, что на Солнце произошёл выброс неизвестной чёрной плазмы, прежде астрономами ни разу не наблюдавшийся. Или что учёные нашли в недрах Земли другую планету, размер которой гораздо больше первой. Николай Андреевич и Георгий понемногу хмелели, голоса их звучали громче; Валентин же Второй, хоть и пил с ними вровень, оставался трезв и рассудителен. Валентина Ивановна смотрела на сына потеплевшим взглядом: добрая порода – крепкий дух, заключённый в крепкий флакон.
Каталоги с пёстрыми картинками после отъезда детей Николай Андреевич подробно изучал в уединении, а изучив, остро отточенным охотничьим ножом выреза́л пагоду, крыша которой загибалась, как ломтик сыра на солнце, затерянный среди туманных вершин городок Мачу-Пикчу или пряничный замок Эльц, и вклеивал добычу в свой гроссбух.
Как все русские люди, ведущие своё хозяйство, старшие Перескоковы были рачительны – деньга на будень, деньга на праздник да деньга про чёрный день. Кривые гвозди в их доме выпрямлялись и ждали часа, чтобы вновь быть вбитыми, куски проволоки копились в сарае до востребования, изношенные юбки и футболки получали вторую жизнь, перерождаясь в половые тряпки, засохший хлеб не выбрасывался, а шёл на сухари или крошился в кормушки птицам.
Однажды Георгий, машинист поездов дальнего следования, подарил родителям, уже вышедшим на пенсию, железнодорожный тур СПб – Москва – Екатеринбург – Тюмень – Тобольск – Пермь – Москва – СПб. Пусть посмотрят страну своими глазами, решил он, может, тогда мир за околицей перестанет казаться Валентине Ивановне холодным и злокозненным. Тур был рассчитан на восемь дней и включал в себя трансфер, питание, отели, экскурсии по городам, купание в горячих источниках и дегустацию сибирских яств – пельменей и рыбной строганины. Георгий полагался на хозяйственность и бережливость стариков – эти качества были залогом того, что билеты не пропадут.
– Не надо портить детям сюрприз, – говорил Николай Андреевич, упреждая возможные возражения жены.
Но Валентина Ивановна не возражала – она молчала.
Николай Андреевич собрал вещи в поездку за две недели до отправления, благо коллеги по работе на станции Гатчина-Товарная, провожая его на пенсию, подарили большой пластиковый чемодан с выдвижной ручкой и четырьмя колёсиками.
– Теперь-то поглядишь на белый свет, Перескоков, – сказали коллеги, вручая подарок. – Привези нам магнитик из Парижа.
В чемодан Николай Андреевич уложил и вещи Валентины Ивановны. Светлана помогала – спрашивала, открывая створки шкафа, какие наряды мать хочет взять с собой, и по очереди снимала с вешалки платья. Валентина Ивановна молча кивала на ту или иную вещь и мрачнела. Иного деятельного участия в сборах она не принимала.
Накануне отъезда за завтраком Валентина Ивановна внезапно почувствовала себя плохо – головокружение, шум в ушах, пелена и мушки перед глазами; лицо её потемнело, а губы стали сиреневыми. Светлана закатала матери рукав на вялой руке и измерила домашним приборчиком давление: двести десять на сто. Перепуганный Николай Андреевич вызвал «скорую». Приехал врач, круглый – откормленный как на выставку, осмотрел Валентину Ивановну и диагностировал гипертонический криз. Вероятная причина – нервный стресс. После чего сделал купирующий криз укол и забрал её в больницу.
Все восемь дней, за которые старшие Перескоковы должны были исколесить Урал и Западную Сибирь, любуясь белокаменным Тобольским кремлём и дегустируя ледяную стружку муксуна и нельмы, Валентина Ивановна провела в больничной палате. Николай Андреевич с тяжёлым вздохом вклеил билеты в свой альбом – галерею несостоявшихся приключений.
Светлана огорчалась не меньше отца – ведь можно было бы, наверняка можно было бы переоформить один билет на её имя, и тогда ей наконец удалось бы хоть на неделю выбраться с улицы Сойту куда-то подальше Орловской рощи или бульвара Авиаторов. Дочки уже пошли в первый класс – отец бы присмотрел за ними, а днём, пока те в школе, навещал бы в больнице мать. Сибиряки – надёжные мужчины. Кто знает, вдруг она отыскала бы в нефтяной Тюмени своё счастье? Тёплыми ночами Светлана выходила на крыльцо и смотрела, как за полосой чёрных деревьев, сияя светом окон, огненной струёй время от времени проносились поезда.
Когда Георгий позвонил отцу с матерью, чтобы узнать о впечатлениях от путешествия, и понял, что в тур они так и не поехали, он очень огорчился. Не разобравшись толком в причине перемены планов, он принялся выговаривать матери, мол, она – коралл, мидия в скорлупке: на всю жизнь, на веки вечные зачем-то приковала себя к лучшему на свете огороду, приросла к нему и пришпилила на булавку отца. Не денег пропавших жалко – жалко, что судьба их лишилась пряных впечатлений.
– Сама подумай: жизнь вы уже прожили, – говорил в сердцах Георгий, – теперь проживаете комментарии к ней. Я вам хотел устроить праздник, и на́ тебе – получи после ужина горчицу!
– Зато ты, гляжу, по миру намотался. – Валентина Ивановна схватилась рукой за сердце. – Так намотался, что душа прокисла, как болтаное молоко.
Николай Андреевич взял у жены плитку смартфона и рассказал Георгию, как было дело. Раскаиваясь, тот попросил прощения за тон.
В ближайшие дни сыновья приехали в Гатчину проведать мать. Та как ни в чём не бывало накрыла стол, Георгий с Николаем Андреевичем сели на диван, Валентин Второй – в кресло возле кадки с араукарией, Светлана – рядом на стул, а Валентина Ивановна (Первая) примостилась с краю, чтобы никому не мешать, когда придётся идти на кухню за горячим или добавкой малосольных огурчиков. Снаружи кружил ветер, кроны деревьев метались, потревоженные его порывами. Тень облака накрыла огород и заросли кустов за забором, но Приоратский парк вдали ещё блистал на закатном солнце. Про путешествия не говорили – над столом, как жуки-вертячки на глади пруда, скользили только лёгкие слова. То и дело в
– Мы-то, дураки, иначе в школе учились, – со вздохом говорил Николай Андреевич. – За тройку – домой боялись идти, стыдно. За двойку – сук искали, на котором повеситься. А что толку?
Пили за здоровье Валентины Ивановны: мужчины – полными рюмками, женщины пригубляли вино в бокалах. Николай Андреевич и Георгий постепенно хмелели, Валентин же Второй, хоть не манкировал и не половинил, оставался почти трезв. Мать радовалась, глядя на сына: этот свою жизнь не расплескает на капли бражки.
Какова бы ни была целительная сила тостов, здоровья они Валентине Ивановне не прибавили – на мягких лапах подкралась деменция. За то, чтобы отправить слабеющую разумом мать в хоспис, никто голоса не подал. Николай Андреевич и Светлана окружили её заботой и присмотром в доме.
Валентина Ивановна часто разговаривала в спальне со стеной, на которой, как лики на экране, перед ней проступали юные физиономии её былых учеников. Она решала с ними арифметические задачи и весело рассказывала про Пифагоровы штаны. Забытые Валентиной Ивановной в кухне на плите сковороды с картошкой и кастрюли с супами – сгорали, и запах гари надолго пропитывал мебель, занавески и обои. Сон её был тревожен – случалось, ночами, когда под веками мужа ворочались грёзы о дальних странах, она отправлялась на прогулки, умудряясь справиться с дверными запорами, которые Николай Андреевич из раза в раз на этот случай усовершенствовал. Обнаружив отсутствие Валентины Ивановны, они со Светланой искали её по гатчинским улицам или в Приоратском парке, который напоминал ночью зловещего старика – хрустел сбитыми ветром сучьями на подстилке гниющей листвы, громко скрипел суставами стволов, глухо и мрачно вздыхал сырой утробой. Поиски были душевно тяжелы и хлопотны, накатывали волны отчаяния, – нервы и у отца, и у дочери истончились, сделались ни к чёрту, так что теперь самообладание их то и дело подводило, расползаясь в клочки, точно мокрая бумажная салфетка.
Георгий в конце концов решил, что это не дело – так изводить себя, и всё же предложил поместить Валентину Ивановну, пока она не спалила дом, в лечебное заведение: там под присмотром врачей и санитаров ей будет хорошо, ведь она и так провела всю жизнь в добровольном заточении. Но Николай Андреевич и Светлана крепились и не соглашались. Тогда Валентин Второй привёз отцу маячок – GPS-контроллер, который когда-то купил для своей собаки, по молодости тоже склонной к безрассудным побегам. Отцу и сестре на смартфоны он скачал нужное приложение и научил их тыкать в него пальцем.