Павел Кренев – Добрые люди (страница 58)
Когда к детенышу или к ней самой подходит человек, утельга до последней минуты будет защищать себя и свое чадо, но не отступит, не убежит к спасительной морской кромке. Самка гренландского тюленя – раба и жертва материнского инстинкта, который люди называют материнской любовью. В этом и заключается промысел морского зверя на тюленьих лежках. В то время, как самец при первых выстрелах промысловиков, при первой же опасности, бросает своих самок и детенышей и убегает со льда в море, утельга не может покинуть своего ребенка. Она остается с ним рядом до конца, и поэтому она – легкая добыча.
Вот она, простая и неминучая правда, – среди убитых на зверобойных промыслах гренландских тюленей практически нет самцов. Это все утельги.
Мясо и сало ее спасли в военное время от голодной смерти города Архангельск, Северодвинск и, во многом, блокадный Ленинград. Тот памятник в центре Архангельска стоит не зря.
Это памятник утельге.
Это памятник всем тюленьим матерям, погибшим за то, чтобы жили люди. Их были многие сотни тысяч.
Я прошу горожан приходить к памятнику и возлагать к нему цветы.
Утельга это заслужила. Она совершила подвиг материнской верности.
Работа на льду продолжалась четверо суток. Это был срок фрахтовки поморскими колхозами транспортного судна «Лена» и ледокола «Капитан Мелехов». На больший срок эти суда не могли оставаться в распоряжении колхозов. У них было еще много других задач в акватории северных морей.
Вот и промелькнул последний рабочий день. Наступил последний вечер зверобойного промысла. Началась погрузка использовавшегося оборудования, саней, винтовок, топоров, веревок… Каждый проверял свое хозяйство: все ли поднято на судно, не забыто ли чего? Стояла суета, которая вечно стоит перед отправкой в дорогу.
Аня проверила все: и свое и чужое. Она стояла на льду возле трапа, глядела на снующих туда-сюда людей, на огромный корабль. Была тяжелая работа, но уезжать не хотелось. Здесь останутся ее переживания, ее успехи в работе, первое в жизни зарождающееся серьезное чувство… У каждого члена бригады было плановое задание. Свое она выполнила и перевыполнила. Она не подвела никого: ни себя, ни бригаду, ни колхоз. Этой осенью ей надо будет уезжать в город на учебу, и теперь Аня знала, что заработала достаточно денег, чтобы купить для себя обновы, – будет что надеть, и она в новой одежде не будет выглядеть хуже других, и что теперь можно приобрести новые обувки для братишек, а то ходят в таком рванье… Не зря она съездила на эту зверобойку.
Уже под самый конец сборов бригадир Зосимов мимоходом сказал ей:
– Сбегай-ко, Аня, в бригадный урез. Чего-то у меня душа болит. Все ли мы там собрали?
В бригадный урез – значит в дальний конец выделенного бригаде участка.
Сказал, а сам аж трясется весь, зубы у него стучат. Стукоток стоит такой, что и Ане слышно.
Простыл он вчера крепко: пропотел в работе, а потом продрог, так уж получилось, и теперь его всего корежит. Видно, что надо бы ему в тепле побыть да отогреться, а как тут уйдешь со льда, когда сборы, и за всем нужен пригляд.
И Аня побежала.
А Зосимова окликнул с борта «Лены» боцман Новоселов – неунывающий веселый хлопотливый человек, которому до всего есть дело.
Он Петра приметил в работе и зауважал.
– Петруша, а чего ты не в себе как будто? Белый весь и качает тебя. Не прихворнул случаем, Петруша?
Зосимов только махнул рукой и признался:
– Худо мне в самом деле. Простыл вчерась. Скорей бы дело закончить, на ногах еле стою…
– Ты это, чево? Ты геройство свое брось показывать, не удивишь им никого. Один недавно так же выказывал тут, помер на обратном пути в дороге – гортань у него замерзла вся. Не откачали. Так же хочешь?
Боцман, держась за круглую окантовку борта, потоптался, повертел головой туда-сюда, видно, размышлял, отважиться ли ему на решительный шаг, потом все же отважился, дернул головой и приказал:
– Давай-ко ты, Петя, шагай сюда, ко мне. Я тебя лечить сейчас буду, быстро вылечу.
– Да у меня пока тут заботушка есть, всех обрядить бы надо.
– Уже обряжены все. Сам не видишь? Отходим через час. Сборов-то и не осталось уж. Сам на ногах не стоит, а тоже ему надо думать за всех. Обряжальщик, едри тя!
И он проводил Зосимова в свою каюту. Там заставил выпить стакан едва разбавленного спирта. Считай, без закуски, только кусочек хлеба и дал. Уставшего, задерганного в хлопотах и полуголодного, ослабленного сильной простудой Петра Зосимова от такой дозы крепко развезло. Так сильно, что он уснул мертвецким сном прямо в каюте боцмана.
Через пару часов Новоселов его кое-как разбудил и помог добраться до койки в трюме. Боцману ведь тоже надо было отдохнуть в своей каюте после трудового дня.
А Зосимов упал на койку и ушел в болезненное забытье.
Разве это расстояние – километр туда да километр обратно? Снега на льду уже почти нет, его выело пусть и нежаркое совсем, но довольно въедливое мартовское солнце. Под ногами плотный и гулкий лед. Туда-сюда можно обернуться за двадцать минут.
Прибежав к дальней границе участка, Аня обомлела: вдоль всей трехсотметровой кромки моря лежали тюленьи шкуры. Туш не было, а вот шкуры лежали. Вероятно, волочильщики, справившись с тушами, просто отвлеклись на другие дела да позабыли, что недокончили свою работу…
Сейчас некогда было рядить, кто прав, кто виноват. Надо было срочно сволочить эти шкуры в одно место, в кучу, и начать переправлять на судно. А там подключится вся бригада. Нельзя же бросить такое богатство.
Так она решила.
И Аня взялась за дело. В первую очередь пошли в ход шкуры, лежащие подальше. И надо было делать все быстро, ведь она может задержать отправку судна и подвести не только свою бригаду, но и все колхозы, и само судно, и капитана, такого доброго к ней человека.
Но, перетащив бегом по льду первые пять шкур, она поняла, что уже сильно устала. Ладно, еще надо бы пять, и она отдохнет. Вот наконец она присела, чтобы хоть немного отдышаться. Но почти сразу вскочила: сколько можно отдыхать! Ведь ее ждут люди, она всех задерживает!
И Аня опять бросилась таскать эти тяжеленные тюленьи шкуры с толстым слоем сала каждая. Она волочила, волочила по льду стокилограммовые тяжести, эта деревенская девочка, пока не устала совершенно, пока совсем не выбилась из сил. И она сказала себе: «Ладно, я чуточку отдохну, совсем чуточку, и пойду звать людей. Только чуточку…»
Силы ее оставили, но ведь не на лед же ложиться?
Кое-как, унимая сильную дрожь в локтях, она подцепила крюком одну из шкур за край, протянула ее так, чтобы шкура лежала мехом кверху, и упала на нее.
И потеряла сознание. Она очень устала, ученица седьмого класса Анна Матвеева.
Две недели назад, в начале марта, самка гренландского тюленя, утельга, родила двоих малышей. Она долго, очень долго (целых одиннадцать с половиной месяцев) готовилась к этому важному для любой матери событию.
Жившие в ней зародыши все это время купались вместе с ней в водах Карского, Баренцева и Печорского морей, гонялись за косяками сайки, трески, мойвы и сельди около побережий Шпицбергена, Новой Земли и Земли Франца-Иосифа. Утельга набирала жир, который потребуется ей для рождения и вскармливания детей, для последующего сразу за этим нового принятия в себя зародыша, для начала очередного этапа материнства длиной в одиннадцать с половиной месяцев.
В начале марта утельга вместе со своим самцом выбралась из воды на льдину, где уже собиралась колония из множества таких же тюленей. На этом месте вековечно, из года в год, из столетия в столетие, живет, рычит и пищит гигантский «родильный дом», продолжающий существование так называемого «беломорского стада» гренландского тюленя численностью в сотни тысяч голов.
Над «родильным домом» с февраля по апрель гремит многоголосый гомон зверя: рев самцов, дерущихся друг с другом, грозный рык самок, защищающих своих детенышей, жалостливое повизгивание тюленят, схожее с плачем щенят, потерявших свою мамку.
Утельга выбрала место для своей лежки в заветерье от северного ветра – под наклоненной глыбой широкого ропака. Она несколько раз переваливалась с боку на бок – приминала снег, чтобы будущий ее детеныш не запутался в рыхлой замяти, не задохнулся.
Ей не пришлось долго ждать своих родов.
Спустя пару часов она уже облизывала мордочки двоих тюленят. Их запах совпадал с ее собственным запахом, и она узнала бы своих детей среди миллионов других щенков.
Самка гренландского тюленя редко рожает двоих детенышей. Как правило, только одного. Но сейчас их было двое. И как только утельга сорвала с них прозрачные родовые пленочки, сыночки ее, одетые в розовые шубки, поползли к ней под брюхо искать молочные соски.
Их мамка повернулась на бок, откинула свои ласты, и щенятки быстро нашли то, что требовалось. Чмокая и урча, они бойко и деловито принялись сосать жирное тюленье молоко. А утельга лежала на боку и жмурила глаза.
Самец лежал поодаль, ревниво поглядывал на свою самку и тревожно порыкивал во все стороны.
Наверно, он остерегался, что другие самцы нападут и разрушат его семью.
Детеныши росли быстро. Утроенные жизненные силы им дает необычайно жирное и питательное тюленье молоко. Уже вскоре с трудом поначалу ползавшие «зеленцы» превратились в крепенькие белоснежные тугие бочоночки – в бельков, которые начали заводить друг с другом и со своей мамой утельгой боевые игры.