Павел Крашенинников – Всадники Апокалипсиса. История государства и права Советской России 1917-1922 (страница 11)

Аватаром красного террора принято считать Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем и все последующие ее реинкарнации. Однако в момент своего образования – 7(20) декабря 1917 года – никакой чрезвычайщины еще не было. ВЧК была задумана прежде всего как орган борьбы с саботажем в связи с готовящейся всеобщей забастовкой служащих правительственных учреждений.

В задачи ВЧК входило: «1. Пресек<ать> и ликвидир<овать> все контрреволюционные и саботажнические попытки и действия по всей России, со стороны кого бы они ни исходили. 2. Предание суду революционного трибунала всех саботажников и контрреволюционеров и выработка мер борьбы с ними. 3. Комиссия ведет только предварительное расследование, поскольку это нужно для пресечения. <…> Комиссии обратить в первую голову внимание на печать, саботаж к. д.[126], правых с.-р.[127], саботажн<иков> и стачечни<ков>. Меры – конфискация, выдворение, лишение карточек, опубликование списка врагов народа и т. д.»[128]. В общем, в тексте никаких ужасов.

С самого начала своей деятельности ВЧК наделялась правом ареста. 31 января 1918 года СНК установил, что ВЧК занимается розыском, пресечением и предупреждением преступлений, передавая материалы для следствия в следственную комиссию трибунала, которая, в свою очередь, передавала дела в суд. Таким образом, четко разграничивалась компетенция органов ВЧК и трибуналов.

Тем не менее уже через несколько дней, 21 февраля 1918 года, Совет народных комиссаров наделил ВЧК правом внесудебного решения дел с применением высшей меры наказания – расстрела. С этого времени органы ВЧК не только вели оперативную работу, но и проводили следствие, выносили приговоры, заменяя следственные и судебные органы. Именно с этого момента ВЧК становится в полном смысле чрезвычайным органом.

К лету 1918 года сложилась система органов ВЧК – чрезвычайных комиссий (ЧК), обладавших следственными и судебными функциями. В июне 1918 года была введена смертная казнь по суду, читай – ревтрибуналами. К июлю в большинстве губерний были сформированы губернские и уездные ЧК. Если число сотрудников ВЧК в конце февраля 1918 года не превышало 120 человек, то к 1921 году оно достигло максимума – 31 тыс. человек[129].

8 ноября 1918 года VI Всероссийский чрезвычайный съезд Советов рабочих и крестьянских депутатов принял постановление «О точном соблюдении законов»[130], по которому органам ЧК предоставлялись полномочия по отступлению от предписаний нормативно-правовых актов в борьбе с контрреволюционными преступлениями. Нормативные акты, прежде чем вступить в силу, в обязательном порядке подлежали согласованию с представителями и руководящим составом ВЧК и ее органов для недопущения ограничения оперативно-служебной деятельности последних рамками права[131].

20 июня 1919 года ВЦИК принял Постановление об изъятиях из общей подсудности в местностях, объявленных на военном положении. В соответствии с постановлением особые отделы – губчека, уездные ЧК – должны были осуществлять уголовное преследование за организацию поджогов и взрывов, бандитизм, укрывательство, разбой и вооруженный грабеж, торговлю кокаином и т. п.[132]

Совместным постановлением ВЦИК и СТО от 28 мая 1920 года и положением ВЦИК «О местностях, объявленных на военном положении» от 13 августа 1920 года органы ВЧК наделялись полномочиями военных ревтрибуналов – с непосредственным правом применения смертной казни[133]. Это были уже настоящие машины смерти.

Число расстрелянных органами ЧК в 1918–1922 годах составляет примерно 37,3 тыс. человек, расстрелянных в 1918–1921 годах по приговорам трибуналов – 14,2 тыс., то есть всего около 50–55 тыс. человек[134].

Другим следствием террора как со стороны красных, так и со стороны белых стало сокращение населения – не только за счет многочисленных жертв[135], но и за счет масштабной эмиграции.

«Годы 19–20-й были периодом все нарастающего, из недели в неделю, из месяца в месяц, тягчайшего для нормального человека ощущения какой-то моральной смертоносной духоты, которую даже трудно определить точным словом, разве термином “нравственной асфиксии”. Люди были поставлены в условия, когда со всех сторон их обступала смерть либо физическая, либо духовная… <…> Хотелось жить как угодно: в бедности, в убожестве, странником, пришельцем – лишь бы не быть принужденным жить не по совести»[136]. Люди бежали с территорий, занятых как красными, так и белыми.

Социологический срез первой волны русской эмиграции дала З. Гиппиус: «…Одна и та же Россия по составу своему, как на родине, так и за рубежом: родовая знать, государственные и другие служивые люди, люди торговые, мелкая и крупная буржуазия, духовенство, интеллигенция в разнообразных отраслях ее деятельности – политической, культурной, научной, технической и т. д., армия (от высших до низших чинов), народ трудовой (от станка и от земли) – представители всех классов, сословий, положений и состояний, даже всех трех (или четырех) поколений – в русской эмиграции налицо» [137].

Так что бежали не только аристократы, белые генералы и буржуи, а все те, перед кем вставал вопрос: «остаться в стране, охваченной пламенем жестокой, братоубийственной войны, обрекая себя и своих близких на муки и смерть, или эмигрировать»[138].

Немало людей оказались эмигрантами, не сходя с места (например, художник И. Е. Репин), оказавшись в государствах, отколовшихся от Российской империи (Финляндия, прибалтийские страны, Польша, западные Украина и Белоруссия и т. д.). С учетом этих обстоятельств, а также наличия реэмиграции[139] количество людей, покинувших бывшую Российскую империю в 1918–1922 годах, оценивается в 1,5–2 млн человек[140].

Тяжелейший удар по интеллектуальному потенциалу и цивилизационному уровню страны нанесла массовая эмиграция ученых, испытывавших по отношению к себе если не физический[141], то моральный и психологический террор.

Охлократические настроения в обществе, подогреваемые большевиками, привели к пренебрежительному отношению к людям, не занятым физическим трудом, к проявлению классовой ненависти по отношению к «пособникам буржуазии» и «лакеям капитала», как называл «гнилых интеллигентиков», «мнящих себя мозгом нации», В. И. Ленин[142]. В марте 1918 года президент Академии наук А. П. Карпинский писал наркому просвещения А. В. Луначарскому: «Глубоко ложное понимание труда квалифицированного как привилегированного, антидемократического… легло тяжелой гранью между массами и работниками мысли и науки»[143]. Инициированный процесс жилищного передела только ускорил эмиграцию.

В итоге «в целом не менее четверти ученого и профессорско-преподавательского корпуса покинуло Россию и обосновалось за рубежом»[144]. Нельзя, конечно, не упомянуть об иррациональной по своей сути депортации в 1922 году по личному указанию Ленина многих выдающихся философов, юристов, социологов, экономистов, педагогов. «Изгнанники идеи», отбывшие на «философском пароходе», сделались величинами мирового масштаба, а русская философская мысль благодаря их трудам стала частью философской культуры человечества. То же можно сказать о социологии и экономике, как, впрочем, и о технических науках.

А что же враги большевиков? Они начали применять террористические методы борьбы практически сразу же после Октябрьского переворота. Так, уже 28 октября 1917 года юнкера, освобождавшие от красноармейцев Московский Кремль, взяли в плен сдавшихся им в ходе переговоров солдат 56-го запасного пехотного полка, а также охрану кремлевского Арсенала. Им было приказано выстроиться, якобы для проверки, у памятника Александру II, а затем по безоружным людям открыли огонь[145]. Было убито около 300 человек[146].

Тогда же известный правый деятель, создатель «Союза Михаила Архангела» В. М. Пуришкевич говорил участникам своей подпольной антисоветской группы «Русское собрание»: «Необходимо… ударить в тыл и уничтожать их беспощадно: вешать и расстреливать публично в пример другим. Надо начать со Смольного института и потом пройти по всем казармам и заводам, расстреливая солдат и рабочих массами»[147].

Массовые репрессии против партийных и советских деятелей, а также сочувствующих или якобы сочувствующих им граждан стали осуществляться еще первыми разрозненными вооруженными антибольшевистскими отрядами. После формирования белых армий эта практика продолжилась уже на централизованной основе.

Еще в начале формирования Добровольческой армии Л. Г. Корнилов заявлял: «Пусть надо сжечь пол-России, залить кровью три четверти России, а все-таки надо спасать Россию. Все равно когда-нибудь большевики пропишут неслыханный террор не только офицерам и интеллигенции, но и рабочим и крестьянам»[148]; «Не берите мне этих негодяев в плен! Чем больше террора, тем больше будет с нами победы!»[149]. В итоге расстрелы пленных красноармейцев белыми отрядами после боя стали системой.

Не лучше обстояли дела и на Восточном фронте, причем доставалось не только большевикам, но и эсерам – деятелям Комуча. Член ЦК партии правых эсеров Д. Ф. Раков после освобождения из омской тюрьмы писал: «И в то время, когда жены убитых товарищей день и ночь разыскивали в сибирских снегах их трупы, я продолжал мучительное свое сидение, не ведая, какой ужас творится за стенами гауптвахты. Разыскивать трупы убитых было чрезвычайно трудно еще и потому, что убитых, в связи с событиями 22 декабря[150], было бесконечное множество, во всяком случае не меньше 1500 человек. Целые возы трупов провозили по городу, как возят зимой бараньи и свиные туши. <…> Омск просто замер от ужаса. Боялись выходить на улицу, встречаться друг с другом»[151].