Павел Крашенинников – Всадники Апокалипсиса. История государства и права Советской России 1917-1922 (страница 10)
К тому же ARA стремилась накормить не только рабочих и крестьян, но и «бывших». Ее организации приняли к себе на работу множество образованных и культурных людей и тем самым спасли их от голода и смерти. Но Советской власти эти граждане России были не нужны, поскольку считались «чуждыми элементами».
В апреле 1922 года западные миссии обеспечивали питанием половину, а в июне – свыше 90 % голодавших детей Поволжья. К июню того же года питанием были обеспечены две трети, а к сентябрю – почти все голодавшие взрослые. За два года своей деятельности ARA израсходовала около 78 млн долларов, из них 28 млн – деньги правительства США, 12,2 млн – советского правительства, остальные – пожертвования частных организаций и физических лиц[106].
В это самое время советское правительство использовало средства, полученные за счет продажи драгоценностей (изъятых из церквей и музеев) на сумму около 100 млн долларов, что превышало пожертвования голодающей России, на покупку промышленного оборудования, оружия и продвижение «мировой революции» в тех же западных странах[107].
Узнав об этом, Гувер выразил протест против «бесчеловечной политики правительства, отрывающего у голодающего народа продовольствие в обмен на импорт оборудования и сырья, ради успешной хозяйственной деятельности тех, кому посчастливится выжить»[108]. Если в голодающих регионах и наблюдались случаи каннибализма[109], то настоящие людоеды сидели все-таки в Кремле.
Кроме того, плоды НЭПа стали уже давать знать о себе, продовольственный кризис пошел на спад, и осенью 1922 года советское правительство стало продавать зерно за границу. Сообщения об экспорте зерна из России сделали невозможным сбор средств в ее пользу, и в июне 1923 года иностранные организации прекратили свою деятельность в России[110].
Вывод, сделанный советским руководством из этих событий, был до омерзения банален. Важнейшим механизмом управления является тотальный контроль над системой распределения питания, лекарств, жилья и т. п. Появление конкурентов, будь то церковь, благотворительные организации или рыночные механизмы, грозит потерей власти. В последующие голодные периоды они такого больше не допускали.
Гувер совершенно не собирался оказывать какую-либо непосредственную помощь контрреволюционному подполью. В его представлении, гуманитарная помощь достигнет своих политических целей в России не под прикрытием, а посредством поставки продуктов и лекарств голодающему населению: как только голод будет побежден, народ сам свергнет правительство большевиков[111]. Однако люди, стоявшие на пороге голодной смерти, не были склонны вникать в политические тонкости – их интересовала только пища. К тому же многие крестьяне просто не знали, что такое Америка.
Всадник на вороном коне покинул Россию, но обещал скоро вернуться.
4
Смерть
Как Смерть изводила людей мором, мечом и голодом, было сказано в предыдущих параграфах. Что касается зверья земного, то, как известно, в Древнем Риме с целью запугивания и уничтожения ранних христиан римляне отдавали наиболее стойких в вере на съедение диким зверям (львам, крокодилам и пр.). Так что в контексте настоящих очерков речь пойдет о терроре как о механизме управления обществом и государством.
Большевики, захватив власть, без колебаний стали запугивать и уничтожать как своих врагов, так и тех, кто путался под ногами.
Уже 28 ноября (11 декабря) 1917 года на заседании СНК был утвержден предложенный В. И. Лениным Декрет об аресте вождей гражданской войны против революции[112]. В официальном сообщении, принятом на том же заседании СНК, говорилось: «В полном сознании огромной ответственности, которая ложится сейчас на Советскую власть, за судьбы народа и революции, Совет народных комиссаров объявляет кадетскую партию… партией врагов народа». Одной из целей этого декрета было не допустить избрания наиболее последовательных политических оппонентов в Учредительное собрание. Обращаем внимание на то, что в лексиконе большевиков появляется новое словосочетание – враг народа. Эта уже правовая категория расширялась и чем дальше, тем больше наполнялась новым смыслом.
Революционные трибуналы, ставшие важнейшим инструментом красного террора, были созданы Декретом о суде (№ 1) от 22 ноября (5 декабря) 1917 года[113] и Руководством по устройству революционных трибуналов[114], содержащим положение о том, что «в своих решениях революционные трибуналы свободны в выборе средств и мер борьбы с нарушителями революционного порядка». Как отмечал юрист и политический деятель П. И. Стучка в связи с подготовкой проекта Декрета о суде № 1, задача, вставшая перед большевистским руководством по поводу судоустройства и законности, «заключалась в двух положениях: 1) разогнать старый суд и 2) отменить все старые законы»[115]. Приоритет был отдан не правовым нормам, а революционному правосознанию.
Революционные трибуналы были предназначены для рассмотрения наиболее важных дел, главным образом о контрреволюционных преступлениях, и избирались губернскими или городскими Советами в составе председателя и шести заседателей. Трибуналы «не были судами в привычном, „буржуазном“ смысле этого слова; они были трибуналами диктатуры пролетариата, органами борьбы против контрреволюции, стремящимися скорее искоренить, чем судить»[116] – признавал народный комиссар юстиции РСФСР 1918–1928 годов Д. И. Курский.
Можно сказать, начался Страшный суд над еще живыми грешниками-эксплуататорами по вопросам: «А ваши кто родители? Чем вы занимались до 17-го года?»[117].
В этот временной интервал – с ноября 1917 года по июль 1918 года – трибуналы плодились с огромной скоростью. Они были созданы почти во всех областных и губернских городах, уездах и даже в ряде волостей и поселков страны. Народные суды еще не функционировали, и трибуналы в нарушение Декрета о суде № 1 рассматривали все уголовные и подчас даже гражданские дела.
На этот период приходится расцвет «революционного творчества масс» в сфере судопроизводства.
Трибуналы выносили решения в соответствии с «революционной совестью» и «революционным правосознанием. Понятно, что такая расплывчатая формулировка вкупе с юридической неискушенностью большинства членов трибуналов давала широкий простор для этого самого творчества, а проще говоря – произвола.
В определенном смысле ситуация напоминала первобытные времена, когда еще до появления письменности в качестве судей выступали знатоки традиций и обычаев, трактовавшие их порой весьма своеобразно[118]. Только здесь вместо знатоков обычаев были носители загадочного, нигде не описанного «революционного сознания». Поэтому в состав трибуналов порой попадали весьма темные личности. Все это служило богатой почвой для расцвета низового красного террора.
Первая санкция на бессудные расстрелы была дана декретом СНК «Социалистическое отечество в опасности!»[119] от 21 февраля 1918 года. Это была истерическая реакция на продвижение германских войск к Петрограду после заключения Брестского мира. «Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления», – говорилось в нем. И это несмотря на то, что декретом от 26 октября (8 ноября) 1917 года смертная казнь была отменена[120].
Социальной базой террора служили люмпенизированные слои населения, которые навязывали обществу силовое решение проблем, отрицая существующую государственность с ее законодательством. Вскоре стало очевидно, что неконтролируемая ярость масс, сопровождаемая массовыми убийствами, вполне может обернуться и против самих лидеров большевиков. Террор следовало немедленно поставить под контроль советского правительства.
Постановление СНК РСФСР от 5 сентября 1918 года «О красном терроре»[121] отнюдь не запустило этот чудовищный механизм в действие – большевики пытались его упорядочить, взять в свои руки[122].
24 января 1919 года большевики выпустили секретное циркулярное письмо Оргбюро ЦК РКП (б) «Об отношении к казакам», где было указано: «…Признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость пути недопустимы»[123]. Это при том, что многие казаки воевали на стороне красных, а значительная часть колебалась и держала нейтралитет. После призыва к геноциду казачества о лояльности к большевикам говорить стало невозможно. За циркулярным письмом последовали действия властей: началось расказачивание – «физическое уничтожение казачьего чиновничества и офицерства, вообще всех верхов казачества, распыление и обезвреживание рядового казачества и его формальная ликвидация»[124].
Большевики терроризировали население методично, находились люди, которые это делали с удовольствием, но в основном зверели по ходу дела.
Реальная вина в приговорах врагам народа и прочим «чуждым элементам» не была главной составляющей.
Справедливости ради надо сказать, что некоторые лидеры РСДРП (б), следуя демократическим традициям, унаследованным от социал-демократии, террористические методы управления изначально отрицали[125]. Вместе с тем террор со стороны антибольшевистских сил, а особенно начавшаяся охота на лидеров большевиков (20 июня 1918 года был убит В. Володарский, 30 августа – М. Урицкий, и в тот же день ранен В. Ленин) предполагали соответствующую реакцию большевиков.