Павел Комарницкий – Найдёныш (страница 9)

— Тогда как же? Сюда молодую жену приведёшь?

Охчен помедлил с ответом.

— Опять вопрос, однако. Вара слова нет, мамка Огды. Не выдаст, хоть режь. Асикай, невеста мой, другой дело. Хороший баба, слова худого нету, шибко хороший, однако баба. Отца-мама навещай, много болтай, сестра гости сюда приезжай, шило мешок вылезай, однако.

— Ну, Охчен… — Полежаев покрутил головой. — Задачка…

— Дядя Охчен, — вдруг тихо сказала Бяша, — ты меня любишь?

Тунгус вскинул на небесную гостью глаза.

— Ты богиня Огды, однако.

— Нет, не так сказал… Я же спросила — ты меня любишь? Меня, Бяшку. А не только богиню Огды.

Тунгус помолчал, и несмелая улыбка озарила его плоское, всегда почти невозмутимое лицо.

— Люблю, однако.

— Ну вот… и её, Асикан, тоже?

Тунгус вновь помолчал.

— Не так, как Бяшка. Другой тут любов совсем. Но да.

— И она тебя, верно?

— Ну… да, однако.

— Ну вот… А кто любит, не предаст.

Пауза.

— Ты приведи её сюда. Не бойся. И никто не бойтесь. Я с ней поговорю, тихонько-тихонько, и всё объясню.

— Прости, доча, — не выдержал Иван Иваныч, — но тут дело очень серьёзное. А ты мала ещё.

— Так ведь другой нет, — несмело улыбнулась Бяша. Недетской мудростью лучились сейчас странные, нечеловеческие глаза. — Я смогу, папа. Не бойтесь никто. Я смогу.

…

— Это чего такое будет, Ваня?

Варвара Кузьминишна озадаченно разглядывала предметы, разложенные по всему двору, и выглядевшие для затерянной в дремучей таёжной глухомани заимки весьма странно, где-то даже неуместно — как, скажем, пианино на скотном дворе.

— Это, Варя, такая штука… — Иван Иваныч покачал на руке массивную бронзовую штуковину. — Называется водяной насос. Немецкое изделие.

— А это? — женщина указала на три оцинкованных железных листа, согнутые черепицей. Длиной каждый лист был добрых два аршина.

— А это лопасти ветряка, — муж раскладывал рядком бронзовые трубки примерно той же длины, снабжённые фланцами. Рядом валялся свёрнутый в рулон резиновый шланг.

— Да ты никак мельницу надумал строить?! — изумилась супруга.

Полежаев задумался.

— А что… это идея… неплохо было бы.

Он встряхнулся.

— Впрочем, пока что это будет только водяной насос.

— Да чего такое ты удумал-то, Ваня?! — забеспокоилась Варвара.

— Слушай, мать, ты мне не мешай! — рассердился Иван Иваныч. — Кто хозяин в доме?! Вот когда сделаем, тогда и увидишь. Иди-ка покамест на кухню!

Поджав губы, Варвара Кузьминишна удалилась в дом.

— Охчен! Илюшка! — донеслось со двора. — Начинаем!

Возня снаружи продолжалась весь день. Трое мужчин громыхали железом на крыше, стучали и пилили. Бяшка, вернувшаяся с прогулки, вихрем влетела в дом.

— Ой, ма! Папа там такое на крыше учудил! — она растопырила пальцы, стараясь изобразить, чего именно учудил папа.

— Когда мужику под хвост шлея попадёт, его лучше не трогать, — Варвара месила тесто. — Надеюсь, это ненадолго. Ты садись-ка покушай. Вон ватрушки, молоко свежее…

— Не! Я пойду лучше смотреть, чего они делают!

В кухню между тем ввалились перемазанные солидолом Илюшка и сам хозяин. Илюшка тащил коловорот, посредством коего сверлят дыры в досках и брёвнах.

— Так… этот шкаф в сторонку пока… Мать, ты извини, мы тут маленько пошумим.

— Шкаф-то тебе чем не угодил? — Варвара вновь поджала губы, покуда благовоспитанно сдерживаясь.

— Потом, потом… — отмахнулся Полежаев, примериваясь к полу буром-коловоротом. — Так… Сверли, Илюшка!

— Ну, Ваня! — рассердилась наконец Варвара.

— Пошуми, пошуми, полегчает! Пару-тройку деньков поворчишь, зато потом тридцать лет будешь спасибо мне говорить!

…

— Ой, папа! Как здорово! — Бяшка, похоже, была вне себя от восторга.

Полежаев довольно ухмылялся в бороду, наблюдая за вращением странного вида ветряка, смонтированного на крыше. Железные корыта ловили ветер и крутили бронзовый вал, проходящий сквозь все перекрытия аж в подпол — за шкафом в кухне, где и сверлили дыры в полу да потолке. Шкаф, правда, задвинули на место, прикрыв безобразие — ну где это видано, чтобы в домашней кухне вращался себе приводной вал, ровно на фабрике какой!

— Ну а колодец-то на кой ляд в подполе было рыть? — в отличие от Бяшки, Варвара Кузьминишна покуда особых поводов для восторга не видела. — На дворе ж колодезь имеется!

— Уй, не понимашь ты, Варя! — отмахнулся супруг. — Под домом-то земля тёплая, аж на десяток аршин оттаяла уже. Ну и колодец соответственно… А во дворе у нас колодезь каждую зиму к Рождеству перемерзает, само позднее ко Крещению.

— Так на ключ можно сходить, в бочаг, эка — всего две сотни шагов! Зимой много ли воды-то надо? Это летом огород…

— Во! Все вы, бабы, так и рассуждаете! А мне, может, жалко, чтобы ты вёдра по морозу на коромысле таскала!

Полежаев махнул рукой.

— Илюшка! Давай!

Илюшка, пребывавший в доме, очевидно, услышал команду — вал ветряка, доселе вертевшийся легко и свободно, начал вращаться с явной натугой, лопасти-корыта замедлили свой бег по кругу. В шланге, тянущемуся из подпола к водогрейной огородной бочке, установленной на солнцепёке — здоровенная самодельная кадушка, вёдер на шестьдесят — забулькало, и спустя недолгое время в бочку полилась вода. Тут Варвара приметила, что и бочка претерпела некоторые изменения — сбоку был вбит кран, навроде как в пивной бочонок, и шланг, на тот кран насаженный, тянулся куда-то за забор, в сторону огорода.

— Вот так, Варя, — Полежаев сиял, будто в кадушку полилось чистое золото. — А то что такое, воду из колодца в бочку таскай, да потом лейками на огород…

— А скажи-ка, Ванечка, — Варвара говорила сейчас задушевно-тихим голосом, ковыряя пальчиком толстую стальную проволоку, стягивающую планки самодельной бочки-водогрейки за отсутствием кованых обручей, — во сколько нам стало немецкое чудо техники сие? В рублях, м-м?

Полежаев помрачнел.

— Слушай, мать! А для нас? А для души?

…

Шарок и Шлейка, охотничьи лайки, ввиду временного безделья исполнявшие обязанности сторожей, коротко пролаяли и затихли, из чего можно было уверенно заключить — едет свой, но везёт чужого. На обитателей заимки умные собаки не лаяли вовсе, тогда как на незваных чужаков — а таковые время от времени всё же сюда забредали — лаяли безостановочно, для пущей безопасности укрывшись за углом строения.

— Никак Охчен возвращается, — Иван Иваныч, отложив починяемую упряжь, встал. — С невестой, должно. Пойдём, встретим.

Кони настороженно прядали ушами, вступая на двор, словно чуяли — непросто тут, ой, как непросто… Охчен ехал впереди, на гнедом мохнатом жеребце якутской породы, за ним следовала совсем ещё молодая женщина, тунгуска, одетая по-походному — капор, сапожки-торбасы, распашной кафтан без лишних украшений и замшевый кожаный нагрудник. На лице молодайки, по-тунгусски невозмутимом, трудно было прочесть гамму эмоций, по всему, таки обуревавших девушку. Вертевшийся на крыше ветряк также, похоже, впечатлил гостью.

— Привет, Вана Ваныч! От, знакомься — Асикай, дочь Гугдауля. Моя жена теперь, однако.

— Привет тебе, дочь Гугдауля, — приветливо улыбнулся в бороду Полежаев, давно усвоивший, что по тунгусским обычаям называть малознакомого человека прямо по имени неприлично, всё равно как у русских «тыкать» — Проходите оба, будьте как дома.