Павел Комарницкий – Найдёныш (страница 4)
Он встрепенулся.
— Давайте-ка, ребятушки, большой мешок.
— Нельзя брать! — глаза тунгуса вновь засверкали. — Бог Огды потерял! Худо будет!
— Помолчи, Илюшка, — сморщился Полежаев. — Худо так худо, с богом не поспоришь. Коли потребует отдать — отдадим, куда денемся. Коли захочет покарать — покарает. Гляди, оно же в болотину уже наполовину ушло. Не вытащим сейчас, засосёт!
Уверенный тон хозяина сбил тунгуса с толку, он заморгал.
— А ну, помогай!
В шесть рук «жемчужину» вызволили из воронки, наполненной ржавой болотной водой, и кое-как запихнули в мешок. Степан Савельич не соврал — находка оказалась не только тёплой, но и тяжёлой, и лёгкой одновременно. То есть если держать на руках, пуда четыре, не больше. А если попробовать двигать — не меньше тонны. Вдобавок находка категорически сопротивлялась переворачиванию, словно поплавок на воде.
— Что думаешь, Степан Савельич?
— Несоответствие инертной массы и гравитационной… наука таких аналогов не знает…
Купец крякнул. Вот что значит учёный человек, всегда слова нужные найдёт. Сам Иван Иваныч мог сказать только разве что «охренеть»… ну и прочие такие подобные научные выражения. А вон Илюшка с Охченом так и вовсе — «ооооо!!!»
— Так… — купец оглянулся. — Жердину надо… Вот эта, что валяется, подойдёт. Охчен, Илюшка, рубите!
Очистить от веток тонкий стволик берёзки для умелых таёжников — дело пары минут, не больше.
— Готово, Вана Ваныч!
— Хорошо, хорошо… Вяжем находку. Ну как волка добытого, чего непонятно?
— Сё понятно!
— Погоди-ка… — Полежаев критически оглядел долговязого приказчика. — Сделаем так. Привязывай-ка её, ребята, поближе к комлю… да, вот здесь. Мы трое примерно одного роста, ну и возьмём на себя комель. А Степан Савельич, по росту его, за верхушку возьмётся, сзади замыкающим. Так-то груз на всех равномерно ляжет, и толкаться боками не придётся, и руки не оттянем.
Возражений толковому распоряжению, как и следовало ожидать, не последовало.
— А ну, взяли! Пошли, ребята. Ровно ступаем, находку не ронять!
— Пять вёрст назад топать… — приказчик отёр со лба пот.
— Да дойдём, дойдём! Как же иначе?
…
Лошади то и дело всхрапывали, косясь на мешок, притачанный к паре жердин, однако ношу свою тащили исправно. Животные успели отдохнуть за ночь, чего никак нельзя было сказать о людях. Волна лихорадочного возбуждения, связанного с невероятной тайной, понемногу улегалась, на смену приходила, наваливалась медведем адская усталость. Право, если бы не необходимость то и дело уклоняться от веток, норовящих стащить шляпу с накомарником, Иван Иванович, пожалуй, заснул бы на ходу да и вывалился из седла.
Кремнистые откосы сменила чавкающая болотистая марь — хребёт-чувал остался позади. Вообще-то тропа была проложена здесь не зря — ибо шла по водоразделу местных ручейков и речушек, то есть по самым сухим местам. По относительно сухим. Поскольку справа-слева болотина становилась вовсе непроходимой для верхоконного, по крайней мере, до середины июля. И то, если не зарядят дожди…
— Степан Савельич, ты чего всё время ёрзаешь?
— Да пёс его знает… — приказчик то и дело двигал плечами. — Спина зачесалась чего-то…
— Потница, должно. Упрели мы неслабо, чай.
— Может, и потница… — Голуб покосился на свой «сидор», притороченный сейчас к луке седла.
— Ничего, Степан Савельич, потерпи… Вот вернёмся, баньку натопим… самовар поставим, водочку разольём…
Во, гляди-ка, воспрял народишко, удовлетворённо подумал Иван Иваныч, наблюдая за спутниками. Ничто так не бодрит в походе, как близость его конца. Банька, да с самоваром, да с водочкой — тут и мёртвый запляшет…
Долгий летний день медленно, но верно клонился к закату. То тут, то там в ветвях пересвистывались пичуги, подавали свой голос бурундуки, где-то долбил дятел — вчерашний ужас понемногу отходил, забывался, и жизнь брала своё.
— Илюша, глянь-ка, ладно ли всё? — Полежаев кивнул на замотанную в мешковину находку.
Тунгус, поравнявшись с поклажей, осторожно отогнул край рогожи.
— Всё ладно.
Ой, да не всё тут ладно, подумал Полежаев. С утра как воды в рот набрали тунгусы. Ну Охчен, допустим, и так-то не шибко болтлив был, однако Илюшка… Ой, что-то замыслили азиаты, смятенно размышлял купец, исподволь разглядывая лица своих людей. Да разве поймёшь… глаза как щели, лица как сковороды… Иван Иваныч придержал коня.
— Езжай-ка вперёд, Илюшка. И ты, Охчен, за ним. Степан Савельич, ты третьим.
— Чего боисся, хозяин? — глаза в прищуренных смотровых щелях век блеснули.
— Боюсь, потеряете находку, на ходу заснув! — рыкнул купчина, — Езжай давай!
Помедлив, тунгус хлестнул лошадёнку, уходя вперёд. Полежаев вдруг осознал, что сжимает в потной ладони рукоять «маузера», упрятанного за пазухой. М-да-с… вот только такого нам ещё тут и не хватает, до кучи…
Где-то впереди призывно замычала корова, и лошади, почуяв близость жилья, прибавили прыти. Длинные жерди изгибались, пружинили на ходу, небесное чудо своей невесомой массой то и дело норовило сбить животных с размеренного шага, едва не опрокидывая на поворотах. Тучи гнуса, поднятые из болотины, назойливо лезли во все дырки, донимая животных. Однако, скорей бы уже дойти, что ли… это ж надо, как руки-то изъели, гнусь ненасытная, надо было перчатки захватить из дому, что ли… хорошо накомарник не прорвался нигде, а то бы и борода не помогла…
— Ох, как чешется, мочи нет! — долговязый приказчик, извернувшись на ходу, пытался почесать спину.
— Да сейчас, сейчас, потерпи уже, Степан Савельич. Уже пришли почитай!
Словно в подтверждение сказанного, тропа расширилась, ещё сотня шагов, и открылся вид на строения. Жеребец под Полежаевым призывно заржал, с фактории ему ответила кобыла.
— Слава те господи! Добрались!
…
Верёвки и мешковина, сваленные в углу, являли собой разительный контраст с неземным дивом… как и вся обстановка избы, впрочем. Всё население фактории сгрудилось вокруг находки.
Небесная «жемчужина» лежала на полу, опираясь на плоское основание. От прежнего неистового сияния, виденного прошлой ночью, остались только какие-то неспешно мигающие огоньки да пробегающие в молочно-белой толще цепочки символов, никому неведомых.
— Вот, Варя…
— Ой… — Варвара Кузьминишна, вытянув шею и закусив губу, точно любопытная девчонка-малолетка, рассматривала сокровище. — Чего это, Ваня?
— Хы… кто бы знал… — хмыкнул Полежаев.
Помедлив, он подошёл вплотную. Осторожно тронул чудо-юдо пальцем, затем всей ладонью. Огоньки замигали чаще, поплясали и вернулись к прежнему медленному ритму.
— А ну-ка, Илюшка, попробуй ты! — оглянулся купец. — Ежели бог Огды к вам прибыл, так, может, это как раз твоему народцу и подарок.
Но и на приближение тунгуса диковина отреагировала аналогично. То же повторилось с Охченом и Голубом.
— Ладно… давай-ка баньку нам наладь, а там думать будем, чего делать, — вздохнул купчина.
В этот момент Варвара прикоснулась к находке. Результат вышел потрясающим. Диковина издала долгий мелодичный звук, огоньки заплясали как укушенные, и на поверхности «жемчужины» засветились отпечатки ладоней. Ну да, вот именно, натуральные отпечатки — как будто кто-то окунул ладошки в зелёную светящуюся краску да и приложил к чудо-юду.
Ойкнув ещё раз, женщина зачарованно потянулась к следам и медленно, будто во сне, положила руки поверх светящихся следов. Аккуратно, палец в палец.
Диковина издала новый мелодичный звук, символы побежали пуще прежнего, огоньки так и замельтешили.
— Варя… Варя, отойди от греха… — Полежаев попытался было оттащить супругу, мало ли чего, однако ноги словно приросли к полу. Все прочие присутствующие, судя по одеревенелым позам и лицам, испытывали сходные ощущения.
Опять мелодичный звук, и мутно-белая пелена вдруг протаяла, стала прозрачной.
— Ох ты, господи…
«Жемчужина» лопнула посередине, вдоль, края втянулись, словно вода. И вконец ошарашенным людям предстала картина — младенец, совершенно голенький, спящий на выстланном мягкой губкой ложе. Как колыбель, пронеслась в голове у Полежаева смятенная мысль… ба… да ведь и впрямь колыбель! И младенец в люльке… какой необычный разрез глаз… а так и нос, и губки вон розовые, и тёмные кудряшки отросли…… что-то тут не так… что не так?!
— Ой-ой-ой… — Варвара указала пальцем, и Иван Иваныч осознал наконец, что именно тут не так. Ибо ноги младенчика вместо ступней с пальчиками венчали маленькие аккуратные копытца, на длинных бабках — ну точь-в-точь как у жеребят.
Девочка — а судя по складке на лобке и отсутствию торчащих деталей, это была явно девочка — вдруг почмокала губками, распахнула глаза, обвела ими окружающих и заревела оглушительным рёвом, охватывающим, наверное, не менее трёх октав.
— Ну-ну-ну… — Варвара подхватила малышку, прижала к себе. — Ну что ты, маленькая… не плачь, никто тебя не обидит… ну-ну-ну…
Странно, но успокаивающее воркование подействовало. Малышка перестала орать, только всхлипывала по инерции, да обводила глазёнками собравшихся. И ещё прядала аккуратными ушками, совсем было человечьими, вот разве что заострёнными кверху.
— Она голодная… Ваня, она же голодная! — всполошилась женщина.