Павел Комарницкий – Найдёныш (страница 3)

— Надо было водой идти, что ли… — Голуб, не особо-то жаловавший охоту и оттого непривычный к дальним походам по тайге, заметно вымотался, то и дело отдуваясь на подъёме. — Половодье спало уже. Лодки бы взяли, да по Чамбе…

— Не говоря про то, что крюк изряден, так и лошади там берегом не пройдут. Бурлачить предложишь, Степан Савельич?

— А пёс его знает… может, и так… Тропка-то того и гляди на нет сойдёт…

— Эта сойдёт, другая выведет. Не бывает так, чтобы в тайге да совсем без троп… Некогда нам баловаться с лодьями. Вон уже перевал, гляди. На нём отдышимся чуток, там дорожка вниз пойдёт. Нам седни к закату до заимки б добраться.

— А твоя-моя хотел четыре дни до Кежмы ходи, — подал голос доселе упорно молчавший Илюшка.

— Хы… сравнил тоже… До Кежмы-то дорожка нахожена, почитай, что государев тракт. Не охотничьи тропки…

— Сё рамно не дошли бы!

— Да ну не дошли и не дошли, успокойся уже, бойе. Другое дело теперь у нас.

Подъём кончился внезапно. Вот только что тащились по каменистым россыпям, и вдруг — оп! Весь край словно на ладони…

— Гляди, гляди! — глаза Илюшки вновь засверкали.

— Мать моя… — купец осенил себя крестным знамением.

Тайга на северном склоне выглядела какой-то пришибленной, что ли. Там и сям виднелись свежеповаленные выворотни — деревья, кто похилее, не устояли перед ударной волной. Но всё это не шло ни в какое сравнение с пейзажем, расстилавшимся вдали.

Там, на севере, тайги не было вовсе. Не было тайги! Огромная, насколько хватает глаз, плешь, затянутая сизым дымом.

— Может, не пойдём? — негромко спросил Голуб. — Угорим насмерть. Пожарище разгорится, бежать некуда…

— Дай-ка биноклю, — протянул руку Полежаев.

Повозившись, ссыльный извлёк из заплечного «сидора» бинокль, хороший «цейсс» в кожаном футляре. Приложив оптику к глазам, купец покрутил настройку.

— Нет… не видно нигде открытого огня. Один дым только. Отчего так, а, Степан Савельич?

— Ну… наверное, ударной волной пламя сбило сразу. Вот оно и не разгорелось.

— Раз до сей поры не разгорелось, так, должно быть, уже и не разгорится, — купчина вернул инструмент. — Значит, так… Ищем место для привала. Маленько отдохнём, перекусим и в путь. До заимки ещё топать да топать.

…

Небо на западе ещё сияло бледным золотом, но здесь, на земле, дневные краски помалу сменяла сумеречная серость. Ветер стих совершенно, в ветвях не подавала голоса ни одна птица. Вековая тайга погружалась в зыбкую, призрачную дрёму белой ночи.

Короткие бледные язычки пламени то и дело высовывались меж брёвен нодьи, словно дразнились. Костёр с открытым огнём путники разводить не стали — страшно отчего-то, так давило зрелище колоссальной плеши, окутанной сизым дымом. Костёр, как известно, ночью видно за двенадцать вёрст, а то и поболее.

— Кому ещё чаю? — Голуб покачал полуведёрный чайник, стоявший на нодье.

— Спасибо, хватит, — Полежаев покосился вбок, на груду дров, ещё вчера бывших вполне себе крепкой избушкой. Расчёт на ночлег в помещении полностью провалился — и лабаз, и жилая изба заимки оказались сметены ударной волной. Волею случая заимка оказалась как раз на границе плеши. Дальше, насколько доставал взор, расстилалось голое пространство, сплошь устеленное поваленными деревьями, ствол к стволу, и все вершины строго в одну сторону, точно спички в коробке.

— Как идти по такому вывалу… — приказчик допил свой чай, аккуратно стряхнул последние капли и упрятал кружку в «сидор». — Лошади ноги переломают.

— Нда… — купец потеребил бороду. — Вопрос, однако… Ну да ничего. Повал-то вишь какой аккуратный, лесорубы так не уложат. Вот ежели б в беспорядке, вроде как при буре, тогда да…

— Его верно говори, хозяин, — встрял Илюшка. — Не пройти лошадь, ноги ломай совсем. Надо самим идти, однако.

— Хы… — Полежаев покрутил головой. — Ну, может, так оно и придётся… Полторы версты в час одолеем по такому бурелому, как полагаешь, Степан Савельич?

— Да за первый час-то одолеть можно. А вот целый день если идти…

— Вана Ваныч! Смотри, смотри! Тама!

Молчаливый Охчен, отошедший в сторону по малой нужде, вскочил на поваленный ствол лиственницы и тыкал рукой куда-то в сторону плеши. Весь вид его выражал крайнее возбуждение, что для всегда невозмутимого тунгуса было в общем-то весьма необычно.

— Что там?! — все повскакали с мест. — Ох ты… — купец вновь осенил себя крестным знамением.

Далеко на севере, где-то возле горизонта, мерцал огонёк. Цвет его менялся — фиолетовый, голубой… а теперь зелёный… а вот уже жёлтый… оранжевый… красный… а вот уже пошло в обратном порядке…

— Степан, биноклю!

Однако ссыльный уже и без команды торопливо извлекал прибор. Припав к окулярам, покрутил настройку резкости.

— Чтоб я сдох…

— Да дай же! — Полежаев почти силком вырвал бинокль из рук приказчика.

В двадцатикратную оптику огонёк выглядел уже не точкой. Здоровенный, да что там — просто огромный драгоценный камень сиял-переливался посреди поваленного леса, словно призывая кого-то.

— Так… — купчина отёр внезапно взмокший лоб дрожащей рукой. — Утра ждать не будем. Сейчас пойдём.

— Сейчас?! Ночью?! — Голуб усиленно заморгал.

— Да! — взъерошился Иван Иваныч. — Прямо сейчас! Да какая это ночь, разуй глаза, Степан Савельич! Только что газету читать нельзя! Охчен, ты остаёшься с лошадьми.

— Моя тоже туда ходи! — возмутился тунгус. — Степа Савелыч пускай здеся сиди!

— Охчен… — почуяв угрозу бунта, Полежаев сменил тон на задушевный. — Ну ты сам посуди, Степан Савельич человек учёный, ежели что, нам без его науки и не разобраться, может стать. И лошадей так оставить нельзя, а ну как волки зажрут, чего делать будем?

— Моя тоже туда ходи! — отрезал Охчен. — Моя сё сказал!

…

— Уф… это же смертоубийство какое-то… дай… отдышаться…

Долговязый приказчик, отдуваясь, обессиленно сел на поваленный ствол. Не отвечая, Полежаев тяжело осел рядом. Илюшка тоже не заставил себя упрашивать.

Действительно, путь через поваленный лес оказался настоящей пыткой. Тысячу раз похвалил себя Полежаев, что не велел тащить через этот завал лошадей. Правда, ветви с лиственниц и сосен здорово пообломало взрывной волной, иначе бы путь оказался вовсе непроходим. Однако и торчащих комлей с растопыренными корнями хватало для того, чтобы жизнь не казалась сахаром. Тем не менее упорство и труд, как известно, что хошь перетрут. До небесной драгоценности оставалось уже не более полуверсты, так что переливчатое сияние меж поваленных древесных стволов буквально било в глаза. Купец представил себе, какую сумму запросит за диковину, и зажмурился. Никель… ха! Это вам не никель, ребята… Пусть даже сто тысяч пудов никеля — разве сравнятся они с этаким-то дивом?

Мысль, царапавшуюся на краю сознания, купчина старательно гнал обратно, в подвал. Потому как от такой мыслишки и ослабеть недолго. Бог Огды… а ну как прав тунгус?! Их шаманы отнюдь не такие тёмные дураки, какими представляют их в снобизме своём самоуверенные европейские учёные, затвердившие наизусть таблицу логарифмов и на этом основании возомнивших, что знают, как устроен мир. Ой, а вдруг не зря из поколения в поколение хранят ту легенду шаманы, насчёт Огды… Нет, не надо. Не сейчас. Драгоценный камень лежит там, в полуверсте отсюда. Громадный алмаз какой-нибудь, с необычными свойствами.

— Встаём. Пошли! — подавая пример, Полежаев первым поднялся с поваленного бревна.

И вновь маленький отряд пробирается через хаос переломанных ветвей и вывороченных корней. Вдобавок почва под ногами чавкала, пружинила как резиновая — где-то тут начиналось обширное болото.

— Ого!

Долговязый приказчик, присев на корточки, рассматривал небольшую вещицу, будто вплавившуюся в поваленный древесный ствол. Штуковина, размером с небольшой портсигар, выглядела необычно, будто какая-то деталь неведомого механизма, или прибора, оплывшая от жара в кузнечном горне. Не металл, и не камень вроде… чёрт его знает, что такое…

— Тёплый, однако, — Илюшка потрогал штуковину. Помедлив, достал нож и попробовал ковырнуть. Находка подалась неожиданно легко, и с первого взгляда стало ясно, отчего — древесина в выемке обуглилась дочерна, не держала.

— И в самом деле тёплая, — Голуб покатал штуковину на ладони. — Должна была уже давно остыть, по идее. А вот не остыла.

— Ты вот что, Степан Савельич, — тряхнул бородой купец, — спрячь эту штуку в свой «сидор» покуда. Вернёмся на факторию, разберём что к чему. А сейчас не время. Идём!

Сияние впереди обрело почти осязаемую силу. Шаг… ещё шаг… и ещё шаг… и ещё…

— Оооо!

Общий вздох вырвался из трёх измученных людей. В ямине, совсем неглубокой — на четверть аршина, не больше — лежала огромная продолговатая жемчужина, переливающаяся на все цвета радуги нестерпимо ярко, так, что было больно смотреть. Длина чуда была с аршин, в поперечнике и того меньше.

Первым от ступора отошёл долговязый приказчик. Осторожно шагнул ближе, и небесное диво, словно почувствовав, пригасило своё сияние. Помедлив, Голуб осторожно приложил руку к гладкому боку «жемчужины», сияние тотчас угасло вовсе, только по поверхности бежали огненные знаки, складываясь в строчки.

— Тёплая…

Степан Савельич попробовал качнуть находку. Раз, другой, сильнее и сильнее.

— Странно… лёгкая… лёгкая и тяжёлая одновременно… Как такое вообще может быть?!

— Вот это дааа… — купец сглотнул. — Вот это находка…