Павел Комарницкий – Найдёныш (страница 37)

— Отдыхай, ма! Сейчас закончу разминку и подою!

Завершив наконец тренировку, она прошла на кухню, как есть — приседания Бяшка обычно делала нагишом, зачем зря пропитывать потом вещи, которые потом не так уж легко стирать? Выдвинув из печного загнета ведро с тёплой водой, принялась энергично обтираться полотенцем. Варвара исподволь залюбовалась дочурой-найдёнышем — до того стройная да ладная фигурка… и на теле ни волоска, лишь на голове курчавая жёсткая копна волос, завившихся крупными кольцами.

— Подстричь бы тебя, Бяша… или не надо пока?

— Попозже. Мало обросла ещё, — девушка уже натягивала на себя сорочку. Помедлив, с видимым неудовольствием развернула длинные штаны. — Ладно… пойду доить!

Закончив сборы, Бяшка нырнула в дверь, низко пригибаясь, брякнули в сенях вёдра-подойники. Варвара Кузьминишна вздохнула. Вот бы знать, как жила бы Бяшенька, не случись той страшной катастрофы…

Ещё раз вздохнув, женщина повернулась к иконостасу. Что ж… раз дочура освободила её от вечерней дойки, жалеючи, надо потратить маленько времени с пользой. Богу помолиться.

Потому как и сегодня они не пришли. Придут завтра?

Встав на колени, Варвара зашептала молитву.

— Господи Вседержитель… да будет благость твоя, да прииде царствие твое… верни их живыми, слышишь? Ну дурные же они, мужики-то, до старости мальчишки… не о том думают… а ты пожалей нас… пусть вернутся!

Бухнула дверь, и ввалилась Бяшка, с пустыми вёдрами.

— Что?.. — беспомощно произнесла Варвара, внутренне холодея.

— Они едут, мама. Я слышу.

— Слава тебе, Господи! — женщина горячо перекрестилась. — Услышал ты мольбу мою!

— Не торопись радоваться. Илюшка… мёртвый.

…

Караван, въезжающий в раскрытые ворота заимки, был совсем невелик. Пять мохнатых якутских лошадок, две под всадниками, две несли почти пустые торбы из-под ячменя. И пятая, с притороченным длинным свёртком.

Неторопливо привязав коня к коновязи, Полежаев молча прошёл в дом. Лицо его казалось вырезанной из дерева маской, к которой некий шутник прилепил бороду из пакли.

Бяшка встретила отца на кухне, стоя во весь рост. Иван Иваныч молча сел на лавку, пошарив в кармане, высыпал на стол пригоршню жёлтых, маслянисто поблёскивающих кружочков.

— Вместо Илюшки нашего…

Он поднял красные от бессонницы, совершенно дикие глаза.

— Моя вина.

— А теперь послушай меня, — заговорила богиня Огды своим клекочущим, вибрирующим голосом. — От судьбы не уйти никому. Вы пошли, и умер он. Не пошли бы, и до лета не дожил бы никто.

Пауза.

— И я тоже.

— Почему? — трудно, словно выталкивая битое стекло, спросил Полежаев.

— Я не знаю. Я только знаю, что так бы случилось.

…

Маленькая печурка, заботливо сложенная отцом из плоских камней, скрепленных меж собою глиной, источала мягкое тепло, приятное для глаз и кожи. Только железная заслонка-вьюшка сияла ярко, раскалившись от внутреннего огня.

Бяшка чуть улыбнулась. Если накрыть артефакт тёмной тряпкой… или шкурами бычьими, к примеру… то и папа, и мама сейчас увидели бы тут лишь размытый тёмный силуэт. И даже сияния глаз не увидели бы. Для людей сейчас в этом тёмном сарае царит тьма.

А для неё?

Огненные символы бежали в глубине громадной жемчужины, и что-то они, безусловно, означали. Осталось пустяк, совсем пустячок — понять, что именно.

Можно ли прочесть надписи на языке, которого не знаешь?

Бяшка скосила глаза на раскрытую книгу. Шампольон… Шампольону было легко. Двуязычная надпись, послужившая ключом — ха! Если бы здесь, в глубине артефакта, имелись огненные подстрочные надписи-пояснялки на русском языке, задачка решилась бы в один день. Вот только никто таких подарков звёздной девочке делать не собирался.

Правда, отца ей было не в чем упрекнуть, ну то есть абсолютно не в чем. Это же он выписал из столиц все эти книги — сам дошёл, какие книжки тут надобны. Ещё когда она, Бяшка, просто пялилась на мерцающие огоньки, кидаясь от безумной надежды к страданиям и обратно. Надеялась на озарение? Ну да, она и сейчас не против. Только сейчас она уже понимает — тут вам не коровьи роды. Тут без соответствующего уровня подготовки озарение не придёт. Зерно должно лечь на прогретую и влажную почву…

Бяшка улыбнулась, вспоминая — мягкий донельзя, успокаивающе ласкающий кожу оренбургский пуховый платок, и мягкие, сильные, успокаивающе тёплые материнские руки, подносящие к её, Бяшкиным губам бутылочку с натянутой резиновой соской. Да, тогда ещё грозную богиню Огды поили молоком из соски… долго поили, не хотела никак богиня из кружки молочко принимать… И ещё ярчайшим воспоминанием раннего детства является папина борода, да. Которую так интересно было теребить…

Тогда, бездну времени назад, они казались ей такими огромными и сильными… папа и мама…

Бяшка тряхнула головой, отгоняя видения. То время ушло и не вернётся. Сейчас папа достаёт ей до плеча, а мама, пожалуй, не достанет и до подмышки. Ещё прошедшей осенью девушка преодолела рубеж в три аршина[13], и за зиму добавила дюйма три. И не заметно было, что на этом процесс намерен остановиться.

Вот титьки расти вроде как прекратили… ну или почти прекратили. И хватит. И достаточно. И очень хорошо. Бяшка вспомнила, как чуть не плакала от ужаса, что природа наградит её такими же роскошными железами, что и человечьих женщин. Которые отвалятся на бегу. Нет, природа оказалась мудрой, как и предупреждала мама. Во-первых, сообразно бяшкиному росту титьки оказались не столь уж велики. И во-вторых, наросли они отнюдь не рыхлыми-трясучими. Тугие, как резина, намертво припаянные к грудным мышцам молочные железы на бегу доставляли хлопот не больше, чем рёбра — собственно, про них и не вспоминалось.

В дверь негромко постучали.

— Входи, мама, — негромко разрешила Бяшка.

— Бяша, мы там завтрак на стол собрали уже.

— Иду, ма, — девушка потянулась, захлопнула книжку, где на картинках красовались письмена майя и встала во весь рост, немного не доставая до потолка.

— Придётся просить папу надставить парочку венцов, — засмеялась Бяшка, перехватив материнский взгляд. — Хорошо что изба-то срублена такой высоченной. Как знал он, право!

— Продвигается хоть на чуть? — Варвара кивнула на артефакт.

— Неа… Как в стенку.

Женщина вздохнула.

— Чем же тебе помочь, доча…

— Перевезти сюда из европейских столиц кучу учёных, — жёстко засмеялась Бяшка. — Тайно. Посадить их тут всех на цепь и не отпускать, покуда не разгадают письмена. Не то богиня Огды их покарает!

…

— … Ты пойми, дурочка — ведь не съем же я котёночка твоего драгоценного. Наоборот!

Рысь, прижав уши и ощерившись, на всю длину выпустила здоровенные когти, всем своим видом давая понять — котяток своих она намерена защищать до последнего вздоха. Котята, только-только открывшие глаза, напротив, с любопытством таращились на высоченное, как сосна, двуногое существо, издающее массу непонятных звуков.

— … каждый день сметану и сливки лопать будет, в морозы в тепле спать, — продолжала увещевание Бяшка, нимало не страшась грозных клыков и когтей. — Лучше всех будет жить, верно тебе говорю. Никто из оставшихся с тобой котяток твоих такой жизни не увидит!

Четверо рысят таращили круглые глазёнки, зачарованно слушая клекочущее воркование таинственного пришельца. Рысь тоже перестала шипеть, и как-то сами собой понемногу втягивались обратно страшные когти.

— … Вот ты пойми — ладно, сейчас ты их молоком из титек своих кормишь, — не прекращала ни на миг уговоры Бяшка. — А потом подрастут, и где мяса на всех набраться? И самый слабенький из котяток помрёт. Помрёт, помрёт, и ты сама это знаешь! Не в первый раз котят растишь, чай… А то и двое. Не жалко, что помрут, м?

Рысь, захлопнув пасть, уже поводила ушами, слушая нечеловеческий, вибрирующий и клекочущий голос, произносящий русские слова. Нет, звери не способны понимать членораздельную речь двуногих. Они способны понять только общий смысл… если сумеешь им правильно объяснить.

— … А потом они уйдут от тебя, как заведено у вас, у кошек, — продолжала Бяшка. — И поскольку свободных мест в тайге мало, так станется, что погибнет кто-то ещё, уже взрослым. А тот, кого я возьму, будет жить долго-долго!

Котята зачарованно слушали переливчатое воркование.

— … В общем, так, — закончила Бяшка. — Сейчас я отойду в сторонку и подожду. А ты сама решай, кого из выводка отдать. Кто самый слабенький. Ладно?

Девушка повернулась к зверю спиной и в насколько шагов исчезла из виду. На миг в зверином мозгу вспыхнуло острое желание — сейчас, со спины, эта громадина была уязвима для сильной и ловкой лесной кошки. Однако яростное желание защищать котят до последнего вздоха тут же угасло, сменившись мучительными раздумьями — тем более мучительными, поскольку думы те не могли быть облечены в слова и логично разложены по полочкам, как то делают двуногие.

Бяшка стояла и смотрела в ясное лазурное небо, испятнанное ватными клочками облаков. Лето… вот и снова лето… сияющее почти круглые сутки солнышко, и светлые, сказочные ночи…

Каково то солнце, под которым она родилась?

Уже отпали все сомнения насчёт Венеры и Марса. Нет, ничего они не понимают, эти напыщенные учёные со смешными рудиментарными пальцами на ногах, вместо нормальных копыт. Марс — безводная промороженная пустыня, где воздух настолько разрежен и пуст, что вода вскипает, не успев растаять… Венера, напротив — огненный жаротрубный котёл, с чудовищным давлением, котёл, куда безумный кочегар забыл накачать воду… Откуда она это знала? Бяшке это было неизвестно. Возможно, что-то было заложено в мозгу младенца, и прорастало сейчас, как семечко после долгой зимы. А может, её бывшая колыбелька, отчаявшись втолковать глупышке что-либо бегущими огненными буквами, избрала иной путь. Ведь понимают же как-то звери, с которыми она разговаривает, смысл сказанного грозной богиней Огды? Хотя речь её для зверюшек не более чем журчание… Вот и она, Бяшка, понимает из неслышимого от артефакта примерно как эта вот рысь — кое-что…