Павел Комарницкий – Найдёныш (страница 34)
Завтра… завтра всё это кончится. Путевые зарубки по дороге оставлены густо, так что обратно из этой мерзкой тайги они выберутся самостоятельно.
Подпоручик представил, как во лбу грязного дикаря образуется аккуратная дырочка, и улыбнулся тунгусу широко и сердечно. Ужин с вином приговорённому — святое дело…
— Мне кажется, мы могли бы достичь цели уже сегодня, — негромко произнёс ротмистр. — Если он прав, тут осталось каких-то пятнадцать вёрст.
— Не нужно, ротмистр. Лошади здорово вымотались. Куда вы так спешите? Завтра к обеду мы будем в гостях у чёрта, — штабс-капитан улыбнулся светской салонной улыбкой.
— Ва! — тунгус, вконец упившись, полез обниматься-целоваться, и подпоручику стоило изрядных трудов избежать братских объятий. — Хороши вы се люди, да! Шибко хороши!
Словно хлёсткий удар пастушьего бича, и лишь затем жахнул из тайги винтовочный выстрел. Во лбу тунгуса-проводника образовалась аккуратная дырочка. Затылок, напротив, разлетелся вдребезги, совершенно неэстетично.
— Костёр!!! — заорал подпоручик, перекатываясь по земле.
Кто-то с размаху выплеснул в огонь ведро воды, раздалось змеиное шипение, и наступила непроницаемая темень — луна покуда ещё не взошла, снежок же, способный хоть как-то разбавить чернильную тьму под пологом леса, согнала запоздавшая оттепель.
Бах! Бах! Бах-бах!
Огонь, слепивший тепловое зрение, погас, и бледные пятна лиц с парой ярко сияющих звёзд-глаз проявлялись стремительно. Укрывшись за поваленной колодой, Бяшка выцеливала двуногих волков одного за другим, нажимая на спуск плавно и без рывков — в точности так, как учил папа. Опомнившиеся бойцы открыли беглый и беспорядочный огонь по врагу, очевидно, углядев в ночной тьме вспышки выстрелов бяшкиной самозарядки. А впрочем, стрельба по цели и стрельба в сторону цели — понятия совершенно различные…
— Пулемёт!!! — штабс-капитан торопливо, на ощупь запихивал в свой «маузер» новую обойму. — Ротмистр, какого чёрта!!!
«Льюис» мощно загрохотал, выбрасывая из кожуха-трубы огненные языки, и тут же смолк.
— Ротмистр!!!
Бах! Бах! Бах! Бах!
Наверное, это очень бодрит — расстрел слепцов, вооружённых огнестрельным оружием, пронеслась в голове у подпоручика шальная мысль. Совсем не то, что безоружных…
Пальба стихла, сменившись протяжными стонами и хрипами в темноте. Эти стоны и хрипы заглушали звуки, доносящиеся из тайги, и потому подпоручик услышал лишь, как пару раз хрустнула сухая ветка — незримый противник обходил их с тылу, по широкой дуге. Затем донёсся негромкий металлический лязг — вне сомнения, адский ночной стрелок вставлял на место свежую обойму.
— Ну что… под… поручик… — господин штабс-капитан хрипел и булькал… — а вы… не верили… в чёрта…
Офицер ещё раз булькнул и затих.
Подпоручик держал свой наган обеими руками, однако руки так тряслись, что, будь на голове у неведомого врага даже шахтёрская лампа, попасть в него вряд ли получилось бы и с двадцати шагов…
Страшный удар в голову прервал последнюю мысль.
…
— Ох, Ваня… Ну не терзай ты меня и себя. Сядь уже, чего ты мечешься как зверь…
Иван Иваныч ходил из угла в угол, словно тигр в клетке.
— Я трус, Варя. Трус и дурак. Как мог… как мог отпустить девчонку! Одну отпустить, воевать с бандой убивцев! Нет мне прощения…
В соседней комнате заплакал маленький Иван Третий. Вот, даже детки малые ощущают, чего на душе у родных, пронеслась в голове у Варвары посторонняя мысль. А взрослые нет. Глухие мы, как Бяшенька говорит…
Во дворе залаяли собаки, тут же перейдя на льстивое повизгивание. Полежаев, точно ужаленный, ринулся вон из избы.
— Бяшенька! — Варвара вдруг осознала, что стоит у ворот босиком и в домашней юбке поверх сорочки — как была, так и выскочила. Позади уже запалённо дышали Охчен, Илюшка и Асикай.
Во двор въезжал странный караван — не караван даже, а табун лошадей, осёдланных и нагруженных, однако без поводьев. Кони все были как на подбор скакуны, ни одной коротконогой и лохматой якутской лошадки. Табун тем не менее не разбегался — напротив, дисциплинированно зашёл во двор, весь до последнего коняки. Во вьюках тут и там торчали небрежно увязанные винтовки, из одного так даже высовывалась тупорылая морда пулемёта. Лишь последний коник был нагружен парой рыхлых мешков, из крайнего торчали голенища хромовых сапог.
— Ну вот, па… — Бяшка стояла башней, неловко улыбаясь. — А вы тут все боялись.
— Бяшенька! — Варвара кинулась к найдёнышу, прилипла к ней. Бяшка осторожно гладила мать по плечам и волосам.
— Хотела их отпустить… куда нам столько коней? Да ведь зажрут волки в тайге…
Она подняла глаза.
— Па… ты только не сердись. У вас у всех сапоги поношены вдрызг. Новые только у тебя одни. Все силы уходят на мою обувку. Ещё чуть, и не в чем будет на двор выйти. Ну вот… а у них все сапоги блестящие, новенькие. Теперь вам троим надолго хватит.
Она нервно сглотнула.
— Я же совсем как человек, папа… совсем…
…
Глава 9
— … Ты, может, в Красноярск ещё идти надумаешь, а не то в Иркутск?!
Варвара Кузьминишна была расстроена донельзя. Ну в самом деле, можно ли идти на такой риск? И это в такое-то время!
— Варя, ты не злись давай, — Иван Иваныч помешивал в стакане ложечкой, наблюдая, как тает сахар в горячем отваре иван-чая. Настоящего, привозного чая на лесной заимке уже почти не водилось, так что использовали его лишь по праздникам. — Вот смотри, какая картина обрисовывается…
Картина действительно выглядела аховой. Господа белые офицеры оставили в наследство табун в пятьдесят шесть голов. Кони все добрые, красавцы, в основном донские скакуны… к условиям тайги совершенно не приспособленные. Вообще-то собственный табун в две дюжины лошадей и восемь коров вынуждал хозяина заимки относиться к заготовке сена весьма серьёзно, но тунгусские лошадки свободно питались травой из-под снега до Рождества, покуда глубина наметённых сугробов не делала подножный корм недосягаемым. Так что кормить скотину в стойле приходилось, собственно, всего-то месяца три, поскольку уже в апреле осевший снеговой покров вновь делал пожухлую траву досягаемой. Что касается ячменя, то таковой прикорм получали и вовсе разве что кони, используемые на тяжкой работе — вывозе рубленого леса, к примеру — да матки с новорожденными сосунками.
С дончаками-скакунами и прочими европейской породы лошадками было не то, совсем не то. Добывать корм даже из-под тонкого снега они не могли совершенно. Сено и овёс, овёс и сено! Вообще-то караван вёз с собой некоторое количество фуража, однако рассчитано оно было лишь на обратный путь, а отнюдь не на зимовку.
Некоторое время Полежаев мучительно искал выход. В ход пошёл прошлогодний стожок стоялого сена — дончаки сожрали его как голодные акулы, почти мгновенно. Рождество ещё не наступило, но было уже очевидно — до весны табун не дотянет. Никак не дотянет. И полежаевскую скотину погубит, а за ней и самих хозяев. Засада была ещё и в том, что разогнать табунок, дабы не видеть своими глазами лютой погибели ни в чём не повинных животных тоже было нельзя — столько волков приманишь, что и за забор-то высунуться без винтовки нельзя станет.
— … Да как же можно идти в ту Кежму сейчас, когда душегубы-то эти только-только из той Кежмы и прибыли?!
— Ну а куда ещё, Варя? В Байкит? Там нынче одни тунгусы непохмелённые, кому там коней продашь? До Илимска и думать нечего дойти. Нет другого места, Варя.
— А как гнать такой караван, ты подумал?! Вас же трое всего! Волки в тайге завоют, и всё, конец походу!
— Да не, ну чего ты нагнетаешь-то… Поводья крепкие, с тропы им не разбежаться…
Варвара резко обернулась к мужу.
— Пристрели их всех. Мясо засолим. Или водой обольём на морозе…
— Пристрелить?! — Полежаев округлил глаза. — Ну, мать… таких-то коней, в полной сбруе… и это купеческая жена говорит! Каждый этакий конь до войны-то стоил за двести рублёв, а не то все двести пятьдесят, ежели на ярмарке!
— Да ай! — Варвара махнула рукой, чуть не плача. — Мужик что бык, истинно сказано!
— Ну ладно, ладно… — примирительно обнял супругу Иван Иваныч. — Ну хорошо, не полезем мы в самую Кежму. В Уяре, вроде, был один хозяин шибко зажиточный, попробуем ему коников загнать. Только, чаю, здорово скинуть в цене придётся.
Полежаев засмеялся.
— Одни убытки с тобой, Варя!
…
Длинная лучина в светце нещадно чадила, время от времени с шипением роняя в корыто с водой багровые угольки. Керосиновую лампу в хозяйстве Полежаевых зажигали нечасто — на зимние праздники, Рождество там, Крещение… или для особо тонких работ в долгие зимние вечера. Впрочем, Бяшка не жаловала и керосиновое освещение — как и любой открытый огонь, слепивший её ночное зрение.
— Папа… ну что ты маешься?
Бяшка стояла, кутаясь в старый мамин шушун, служащий ей ныне в качестве кацавейки.
— Сердце ноет у меня, Бяшенька, — откровенно признался Полежаев. — Верно ли поступаю?
Помедлив, девочка села напротив, опустив колени. Да, сидеть Бяшка могла по-разному. Когда опираясь на копыта, и тогда колени поднимались аж до самой груди. А когда и, как сейчас вот, положив бабки длиннейших ног своих на пол, подобно ступням человечьим. И ежели ещё смотреть не на само лицо, а чуть пониже — девчонка и девчонка…
— Ведь это ж сумма, превышающая наше остатнее состояние, — продолжил Иван Иваныч, комкая собственные пальцы. — Ну пусть даже за полцены отдам, всё равно…