Павел Комарницкий – Далеко от Земли (страница 43)
– Каша готова! И чай!
– К приёму каши готова! – Вейла, возникшая в дверях кухни по обыкновению бесшумно, отдала пионерский салют. – А это что? О! Абрикосовое варенье. У мамы утащил?
– И вовсе не утащил, а мне дали. Привет тебе с ним, кстати… Кстати, насчёт климата. Мне кажется-таки, ты зверски мёрзнешь в своей мини.
– Объясняла я тебе, Антоша, объясняла, и всё мимо… – ненаглядная с видимым удовольствием уплетала огненно-горячую кашу, запивая не менее огненным чаем. – Тело ведь не остывает мгновенно. Переход из гипертермальной фазы в мезотермальную при отсутствии одежды длится четыре-пять часов, при наличии одежды может растянуться и поболее. Ещё медленнее происходит переход из мезотермальной фазы в гипотермальную. И всё это время холод как дискомфорт не ощущается, поскольку организм использует даровой запас тепла. Зубы начинают клацать только тогда, когда запас иссякнет и организм вынужден включать печку.
– Вот ты и клацаешь после окончания рабочего дня, – я тоже принялся за свою порцию риса с изюмом, наконец-то остывшего до приемлемой человечьей температуры. – Не хватает запаса до конца…
– Это правда, – вздохнула Вейла. – Как жаль, что нельзя принять ванну утром, перед самым выходом из дома. Увы, на работу нужно являться уже изрядно остывшей, гипертермальная девушка будет выглядеть чересчур вызывающей…
– И что ещё хуже, невозможно нырнуть в кипяток сразу по приходу домой, – я сочувственно покивал. – Пока-то ненаглядный удовлетворит… э… обоюдное детское любопытство…
– Дурачок ты, Антошка! – засмеялась Вейла. – Правильно твоя сестра говорит, ну кто тебя всё время за язык тянет? Дома, кстати, вообще нехолодно. При такой температуре можно прекрасно жить очень долго. Наши организмы приспособлены к длительным ночёвкам. Иномейская ночь, если помнишь, длится два ваших месяца. И всё это время можно пробыть в гипотермальной фазе.
Она брякнула ложку в пустую тарелку.
– Спасибо, Антоша, очень вкусная была каша.
– Рад стараться, вашбродь! – я тоже приканчивал свою порцию. – Каковы планы на выходные?
– Я разве не сказала? Не будет никаких выходных. Шеф велел обеспечить приём и сопровождение экспедиции наших биологов.
– Ого! Далеко?
– Совсем рядом, в Лосиноостровский парк. Но тем не менее.
– Понятно… – я вздохнул. – Это мне с утра нах фатерлянд или как?
– Нет, Антон, – её глаза серьёзны и чуть печальны. – Никаких нах фатерлянд. Ты останешься здесь. Со мной. Я тебя очень прошу.
– Да не вопрос… – я был изрядно озадачен. – Но не принесёт ли это тебе добавочные осложнения?
Взгляд Вейлы стал жёстким.
– Ещё раз, по буквам. Ты мой муж. И я не намерена тебя прятать под кроватью. Хоть от самого Патриарха. Хоть от Совета Матерей. Кому не нравится, пусть глотают молча. Так доступно?
– Да ладно, ладно, чего ты? – я обнял её, гася сердитость. – Я ж о тебе беспокоюсь…
– Ох, Антоша… – она положила мне голову на плечо. – Трудно мне…
Она судорожно вздохнула.
– Светлое время язык не поворачивается назвать днём. Как будто лампу-вспышку включают… А остальное время темно. Темно и холодно. Всё время темно и холодно. И души иннурийцев такие же… замороженные. Темно там и холодно, Антоша, у вас внутри. Не у всех, но у очень и очень многих… Как мама выдерживала?
Она подняла на меня взгляд.
– Знаешь, Антоша… если бы не ты, я бы, наверное, невзлюбила здешних аборигенов. И всю Иннуру заодно. Не гожусь я в миссионеры…
– Маленькая моя… – я гладил её по буйным волосам так нежно, как только мог. – А знаешь что? А ты возьми и пореви…
– М? – Она оторвала голову от моего плеча.
– Ну, это… иннурийки же в особо трудные моменты жизни ревут, ага. И получается облегчение…
– Пореветь, говоришь, – в её глазах уже плясали бесенята. Она потянула за завязки моего фартука, и через секунду тряпочка была отброшена прочь. – У меня есть идея получше. Сейчас увидим, кто тут будет реветь!
– Ну вот что это такое!
Моя ненаглядная расстроенно щупала батарею, уже практически холодную.
– Обычное дело. Сумма температур за сутки больше восьми градусов – конец отопительному сезону.
– Восемь ваших градусов! У нас такой холод бывает только ночью высоко в горах!
Я лишь сочувственно вздохнул.
– Ладно, не переживай. Поставим электрокалориферы, будет теплее чем было.
– Когда поставим?! Гости вот-вот прибудут! Какая досада, ну ты подумай…
– Да не переживай, говорю тебе. Жди, через час я буду тут с печками. Ключи дай от машины?
– Да-да, бери, конечно. И деньги вон там, в трюмо!
На улице дул резкий, порывистый ветер, то и дело принимался накрапывать мелкий дождик, но, словно раздумав, тут же прекращал. Двадцать седьмое апреля… м-да… Словно нарочно решила погода Иннуру явить всю свою неприглядность дерзкой иномейской девчонке, забравшейся в чужие угодья.
«Запорожец», как обычно, завёлся с пол-оборота. Ключ в замке зажигания, увешанный кучей брелочков-побрякушек, то и дело звякал на ходу, точно цыганское монисто. Использовать мощь иномейской электроники я и не пытался – без Вейлиного ожерелья робот останется глух, не признает во мне хозяина. Хорошо, что права у меня всё время в кармане…
Я нащупал за пазухой плоскую гладкую бляшку телепатора, выданного мне накануне во временное пользование. Сунул палец в нагрудный кармашек – там завёрнутые в конфетный фантик ждали своего часа клипсы-автопереводчицы. Поскольку, в отличие от иномейских агентов, граждане учёные местным языкам не обучались, вариантов общения могло быть два – либо им всем клипсы, либо мне. Но я-то один. Так что практически без вариантов…
Я ухмыльнулся, вспоминая. Напрасно кто-то полагает, что дар чтения чужих мыслей – безусловное благо. Угу, как же… Лично мне хватило половины дня, чтобы насытиться сим благом по макушку. Это же рехнуться можно, сколько у сограждан в головах всякой муры… Как Вейла целыми днями это выдерживает? Впрочем, и она не всегда выдерживает, отключает…
Так, магазин «Электротовары». То, что нужно!