Павел Комарницкий – Чёрные скрижали (страница 65)
Бах! Ба-бах! Бах! Бах-бах-бах-бах!
Всё заняло секунды три, не больше. Последний из псов даже рванулся было в прыжке, поскольку до жертвы оставалось не более трёх метров, но пуля вошла прямо в пасть и сбила злобную тварь на лету. Пара-тройка псин, поражённых недостаточно, огласила окрестности душераздирающими жалобными визгами и стонами, одна так даже пыталась уползти. Однако Исилиэль не обращала на зверей-недобитков никакого внимания. Ибо тут как раз двое хомо пытались оттащить недобитка-погонщика, по глупости словившего пулю в мочевой пузырь.
Бах! Бах! Исилиэль подозревала, что с двухсот шагов эта пукалка не пробьёт бронежилеты, которые боевики хомо напялили на себя. Однако затея вполне удалась. Один из сбитых ударом в спину боец затаился, явно изображая труп, второй же неуклюже пополз по-пластунски, стремясь убраться из поля обстрела… попробуй-ка ползти в тяжёлом бронежилете, да ещё сразу после пулевого удара в хребет…
Тщательно выцелив ползущего, женщина мягко нажала на спуск, и снова удача сопутствовала ей — пуля вошла между ног ползуна. Боевик хомо судорожно дёрнулся, хрипло заорал и затих. Закусив губу, Исилиэль подвела мушку под голову того, что валялся, изображая убитого. Сейчас, сейчас… сейчас тебе не нужно будет изображать…
Бах! Пуля легла с маленьким недолётом, однако рикошет помог и тут — голова «трупа» резко дёрнулась, выбросив наружу чего-то тёмное. Ну вот и ладненько… добить того, что получил пулю в брюхо, или пусть чуть поживёт? Он-то уж точно опасности более не представляет…
В голове у Исилиэль будто взорвалась бомба, мир полыхнул багровым пламенем и погас.
…
— А вот и я!
Холмесов ввалился в собственную квартиру танком, держа в обеих руках пакеты с провизией, ногой захлопнул входную дверь.
— Ой, ты чего-то рано, — откликнулась из комнаты Туилиндэ. — Ну проходи и ничего не бойся!
На пороге Алексей остолбенел, и челюсть сама собой отвалилась. Как там говорил-то тот покойный дедок-алкоголик, подвизавшийся сторожем в семенном банке — «а вы бы разе не дрогнули под таким напором ужасной действительности?»
Массивный шестиногий диск споро елозил по полу, оставляя после себя сверкающую чистотой поверхность. По стенкам и потолку бегал на присосках его собрат, старательно сканируя поверхность строка за строкой. И совсем уже апокалиптического вида железная тварь хозяйничала на кухне, своими многочисленными щупальцами перемывая посуду и кухонные шкафы заодно.
— Страшно, Алёша? — в глазах эльдар прыгали озорные огоньки. — Потерпи ещё три минуты.
Сама гостья восседала в кресле, закинув ногу на ногу, и вид её, пожалуй, мог добить не хуже железных пауков. Сегодня на гостье красовался наряд немыслимой степени откровенности. Золотое полупрозрачное платье, словно из тончайшей фольги, туго обтягивало стан, держась на петле бретели, обвитой вокруг шеи и сходящейся к солнечному сплетению. Груди при этом были полностью открыты, на манер древнеегипетских красавиц. Дополняли убойность наряда широкие разрезы по бокам подола, достигающие талии. А на животе, как контрольный выстрел в голову, зияло отверстие, на манер солнышка обрамлённое огненными протуберанцами, и в центре этого светила виднелся вполне себе человечий пуп.
— Ы… — старлей наконец-то справился с трудной задачей, то есть водворил нижнюю челюсть на место. — А я-то думал…
— Понятно, о чём ты думал, — рассмеялась Туи. — Что я тут буду поломойничать со шваброй, да? Или нет — с тряпкой в рукаху.
— А вы что ли там у себя тряпками совсем не пользуетесь? — ляпнул Холмесов первое, что привалило в голову.
Смешинки густо роились в её глазищах.
— Ну как тебе сказать… Я пользуюсь. В особо специальных случаях.
Она доверительно понизила голос.
— Вот представь, муж устал, хочет всласть отоспаться… а меня не хочет. А я хочу. И что делать?
В зелёных омутах очей резвились бесенята.
— Надо надеть короткое платье в обтяжку — совсем-совсем короткое, чтобы едва доставало до… ну ты понял. Потом берёшь мокрую тряпку и начинаешь протирать пол, как в старину, ручками. Ну типа лень заводить технику ради мелочей, нескольких мазков тряпкой. На мужа при этом не обращаешь внимания, но пятишься к нему задом, медленно приближаясь… Приём работает безотказно, можешь не сомневаться.
Алексей сдавленно гыгыкнул раз, другой, и они разом расхохотались.
— Однако к тебе это отношения не имеет, — отсмеявшись, Туилиндэ уже укладывала в нутро «кофра» роботов, закончивших уборку и свернувшихся на зависть любой черепахе. — С тобой мы сегодня будем играть в лису и виноград. Виноградом буду я, а ты лисицей. Справишься?
— Разве ваш этот самый Кодекс Чести и Права разрешает пытки? — Холмесов уже споро сервировал выкаченный из угла столик.
— А нечего было влюбляться в инопланетянку по фотографии. Несчастный, ты будешь иметь что хотел!
И они вновь рассмеялись.
— Прошу к столу! — Алексей сделал широкий жест. — Шоколадный торт и всё к нему!
— Вау!
Они смеялись и болтали, и на душе у старлея было тепло, как когда-то очень-очень давно, в раннем и беззаботном детстве. Как-то сама собой ушла робость, смешанная с благоговением, как то было на памятный Новый год, и тем более на первом свидании. То есть робость ушла, а благоговение осталось — чистое, незамутнённое, выкристаллизовавшееся.
— Чтобы ты не терялся в догадках насчёт платья, — Туилиндэ аккуратно кушала ложечкой кусок торта. — Это обычное для Бессмертных Земель платьице, ничего особенного. Можешь у своих товарищей спросить, они подтвердят. Изольда вот сразу оценила и выпросила себе аналогичное…
— Что… прямо так и ходила? — Алексей заморгал.
— А что такого? Молодые девушки хомо, да будет тебе известно, нередко не слишком-то отличаются от эльдар. И ходить подобно белой вороне в джинсах гораздо неприличнее, если уж на то пошло.
Туи вдруг сдавленно хихикнула.
— До сих пор вспоминаю, как Стёпа стойко держался в тёплых зимних брюкаху до того потешно… Только угроза опревания вынудила его принять неизбежное.
— Слушай… а это правда, что Станислав наш Станиславыч щеголял у вас в чём мама родила?
— Так и было. Но, позволь — а тут-то что не так? Ребёнок, да притом мальчик — самый естественный наряд по нашим меркам.
— Вот как всё просто разъяснилось… — Алексей вздохнул. — А я уж было подумал, что ты надела это для моего удовольствия.
— И для твоего, разумеется, — в её глазах опять плясали смешинки. — Но не только. Мы с Тауром вместе уже бездну времён, и он перевидал меня во всяких платьях, а равно и без. Замылился глаз, понимаешь ли… А тут — вау! — поток восторженного восхищения. Или не восторженного?
— Восторженного, само собой! — подтвердил Холмесов, улыбаясь как дитя.
— Ну вот, и мне приятно, — Туи отпила кофе. — Как чувствует себя сладкий сочный виноград, до которого не может дотянуться лиса?
И они разом рассмеялись.
— Спасибо тебе, Туи, — перестав смеяться, просто сказал Алексей.
— Пока не за что, Алёша.
Вот теперь её глаза приняли то самое выражение, что на фото — тревожный и в то же время требовательный взгляд.
— Вот когда встретишь ты свою подлинную, человечью половинку, тогда и спасибо скажешь. Не мотай головой — обязательно встретишь. Уж я постараюсь.
Холмесов моргнул.
— Слушай… ты ещё и этаким-то делом намерена заниматься?
Туи пожала плечом.
— Если не я, то кто же? Кто же, если не я?
Она чуть улыбнулась.
— Унести с собой подаренное сердце и сделать тебя несчастным… Нет, Алёша. Не может женщина делать несчастным того, кто в неё влюблён. Не должна.
Холмесов мотнул головой.
— Ну, блин, вы даёте… кстати, если на то пошло, очень даже могут женщины делать мужиков несчастными…
— Это потому, что нет у вас Кодекса Чести и Права. Ни права, ни чести даже зачастую — одни понты…
— Постой… погоди-ка… — уловил наконец Алексей всё время ускользавшую мысль. — Это что же выходит… Таурохтар нарочно нашего скрижальщика с Изей Жемчужиной в лесу-то свёл?!
Туи поджала губы.
— Работничек! Ещё бы чуть, и трагический исход. Нет, мужчинам такие тонкие дела доверять просто опасно.
Она вдруг встрепенулась.
— Слушай, мы будем философствовать или танцевать?
— Конечно танцевать! — Алексей решительно выпятил челюсть.
Телефон грянул внезапно, будто очередью в упор.
— Да черти бы их всех побрали! — выругался Холмесов, но трубку снял. — Да!
— Холмесов? — самоуверенный бас в трубке явно принадлежал начупру, полковнику Евсюкову. — Проясните, тут вопрос возник — это же вы вели дело этой… мнээээ… Гарцòвой?