Павел Иевлев – "Та самая Аннушка", третий том, часть первая: "Гонка за временем" (страница 30)

— Не стоит оставлять тебя без присмотра пока, — покачал головой Док.

— Я посижу с ней, пап, — неожиданно предложила Нагма.

— Уверена, колбаса?

— Агась. Эй, меня Нагма зовут, привет.

— Я Даша. А чего тебе надо-то, мелкая?

— Хочу тебя нарисовать, можно?

— Э… блин… не знаю, что и сказать. Неожиданный поворот, меня никто никогда не рисовал. Не голой, надеюсь? Я хреново выгляжу голой.

— Нет. Просто портрет. Лицо интересное.

— Ну… как бы с меня не убудет же, да?

— Нет, — рассмеялась белокурая девчонка, — наоборот.

— Один дисруптор рисует другого, — задумчиво прокомментировала ситуацию Аннушка, когда мы поднялись из оборудованного в подвале медцентра и вышли на улицу. — Теперь я видела всё. Одно дело меня нарисовать, но Даша… Тебе не кажется, Док, что это как урановыми кирпичами друг об дружку стучать?

— Я доверяю Нагме, — ответил медик. — У неё чутьё на правильные вещи. И если она захотела, то так тому и быть. «Аллах смотрит моими глазами», и кто мы такие, чтобы с ним спорить? Не бойся, она и не такие штуки проделывала.

— Я помню. Потому и боюсь. Но вам с дочкой, наверное, виднее, а нам пора. Только моих синих глаз тут не хватало, ваш срез и так бесперечь таращит.

Мы распрощались, получили от Анахиты пакет домашней еды в дорогу и отбыли. Сашка, воспользовавшись тем, что заднее сиденье снова безраздельно принадлежит ей, завалилась там с книжкой, а я спросил у Аннушки:

— Почему дети твоего приятеля Калеба растут у этого лепилы? Почему он связан с Лейхеротом? Как вышло, что он знаком с Костлявой? Почему тот, кого мы нанимали охранять Терминал, оказался его бывшим командиром? Разве бывают такие совпадения? Я что-то уже совсем ничего не понимаю.

— Это называется «принцип веретена», пап, — ответила мне внезапно Сашка. — В мелефитских книжках об этом написано.

— Мелефиты пряли шерсть? — удивился я.

— Нет, вроде бы.

— Тогда откуда у них веретёна?

— Это… как бы тебе объяснить… мелефитские книги так многомерны, что отчасти читают читателя. Каждый прочитает книгу по-своему. Там нет веретена в прямом смысле слова, мелефитские книги вообще нельзя перевести, даже приблизительно, только понять, пропустив сквозь себя. Это «принцип веретена», потому что ты знаешь, что такое веретено.

— А ты?

— Я тоже, но это не обязательно.

— И что там на самом деле вместо «веретена»?

— Нет, пап, ты не понял. Это вообще совсем не так устроено. Мелефитские книги — это фрактал из текста. Все книги вместе — один фрактал, но, как и положено фракталам, любая книга, являясь частью фрактала, одновременно содержит его в себе весь.

— Э… Как что-то может содержать в себе то, частью чего является? Это словно я сидел бы у себя в кармане!

— Да, пап, почти так! — рассмеялась Сашка. — Ну вот, представь, вот мы едем по дороге этого среза…

«Чёрт» как раз летит по пыльному шоссе между холмов. Вечереет, в свете фар мелькают столбы.

— Тут есть Луна, видишь?

— Вижу.

— А днём Солнце. Сейчас стемнеет, и будут звёзды, — то есть целая Вселенная, которая как бы бесконечная, да?

— В школе говорили что-то в этом духе, — подтвердил я.

— Потом мы выскочим на Дорогу, снова выйдем на зигзаг и окажемся в другом срезе, верно?

— Надеюсь, что так.

— И там тоже будет Луна, Солнце, звёзды — бесконечная Вселенная! Все они бесконечны, но как-то помещаются в одном Мультиверсуме.

— Никогда не понимал, как это работает, — признался я.

— Это фрактал, пап. Каждый мельчайший его кусочек содержит его в себе целиком. И каждый из них поэтому бесконечен. И мы живём во фрактале, но при этом же его и создаём, тем фактом, что живём в нём… Прости, знаю, что звучит странно, но дело в языке. На мелефитском это абсолютно непротиворечивое, простое и очевидное утверждение.

— Ладно, — сдался я, — ничего не понял, но пусть так. Так что там с веретеном, которое не веретено?

— Смотри, бывает так, что человек, что-то делая, зацепляет какую-то важную нить Мироздания. И, вращаясь, как веретено, — мы все как бы такие вращающиеся веретёнца, прядущие нити Фрактала, — наматывает её на себя. Она тянет за собой другие нити, и вот уже человек вместо одной тоненькой нитки своей жизни, незаметно вплетающейся в общее полотно, начинает собирать за собой жгут из уплотняющихся событий. Чем больше он их тянет, тем больше их становится, и вот они захлёстываются с нитями других веретён, которые начинают притягиваться друг к другу, и получается…

— Прядильный станок, — перебил я. — Понятное дело. Дальше луддиты, затем профсоюзы, потом промышленная революция и капитализм. То есть этот вот Док, у которого мы были, он такое типа суперверетено, которое много на себя намотало?

— Типа того, — подтвердила Сашка. — И мама тоже. А Лейхерот уже просто мегаверетёнище! Вот их нити и перехлёстываются всё время, сводя их вместе.

— И чем всё кончается? — заинтересовался я.

— Не знаю, пап, — вздохнула Сашка. — Я слишком мало пока прочитала.

— Но разве одна книга не содержит в себе весь фрактал?

— Да, но у меня не хватает опыта, чтобы его разглядеть… Мне нужны ещё книги!

Аннушкин дом на берегу сурового моря всё так же прекрасен. Будь у меня бесконечная жизнь и бездонный кошелёк, построил бы себе такой же, но этот всё равно лучше, в нём есть Аннушка. В прошлый раз мы здесь были не так давно, но кажется, что вечность назад. Есть возможность сравнить, и сейчас всё намного лучше, потому что мы вместе, и появилась робкая надежда на то, что это надолго. В тот раз я был случайным попутчиком, наши пути могли разойтись в любой момент. Теперь мы почти семейная пара с почти нашим почти ребёнком. Многовато «почти»? Да. Но надо же с чего-то начинать? Может быть, однажды все «почти» в этой фразе исчезнут, мы станем настоящей нормальной семьёй с настоящим собственным ребёнком. Хотя, что значит «настоящим собственным»? Вон, у Дока есть приёмные, и его это вроде не парит вообще. Причём, наша Сашка на их фоне даже не самый сложный случай.

— Слушай, — спросил я, — а у того медика, ну, Дока, у него вообще свои дети есть? Или все левые?

— Без понятия, извини. Мы не друзья с ним, просто жизнь свела пару раз. Старшая дочь и младший сын — дети Калеба и Анахиты. Чёрненькая Катя — не знаю, первый раз увидела, но, судя по возрасту, он её либо где-то прятал лет пять, либо тоже чужая. Наверное старший, Дмитрий, его. Он от первого брака. А что?

— Да ничего, просто интересно стало. А младший Калебовский — тоже дисруптор?

— Не знаю. У мелких не поймёшь. Может проявиться, а может нет. Иногда дети — просто дети. Ты к чему эту тему поднял? — она проследила мой взгляд до Сашки, заворожённо перебирающей книги в библиотеке, и добавила: — Так, уйми свой родительский инстинкт. Это робот. Ну, или полуробот. Или вообще хрен пойми кто. У неё уже есть одна мама.

— Две.

— Полторы максимум. Я просто присматриваю за ребёнком.

— Мама! Мама! Тут такие книги! Такие! Я отсюда никуда не уйду!

— Разве что до утра, — ответила Аннушка. — Сегодня, так и быть, переночуем здесь, читай сколько успеешь, я соскучилась по своей ванне.

— Я тоже соскучился по твоей ванне! — заверил я.

— Идите, занимайтесь своими глупостями, — отмахнулась от нас девочка. — А я буду читать всю ночь! Что может быть лучше?

— Не слушай её,— сказал я Аннушке, выводя её из библиотеки за локоть, — литературой жизнь не исчерпывается.

— Точно, — согласилась она, — есть ещё секс и виски.

Им-то мы и посвятили свой вечер.

Глава 13

Двери между мирами

Сашку пришлось оставить. Расстаться с библиотекой она отказалась напрочь. Мы в полном остолбенении наблюдали натуральную подростковую истерику.

— Нет, нет, я никуда не поеду! Ни за что! Не заставите!

Сашенция кричит, топает ножкой, дует губки, в глазах слёзки.

— Саш, — говорю я примирительно, — но нам очень надо. Да ты и сама же всё знаешь…

— Не знаю и знать не хочу! Вы ничего не понимаете! Мне это нужно!

— Ты ещё завопи «Я вас ненавижу!» и дверью хлопни, — мрачно советует Аннушка. — Я так делала в шестнадцать.