Павел Харитонов – История, которую мы выбираем (страница 1)
Павел Харитонов
История, которую мы выбираем
Эпиграф
Умом Россию не понять, аршином общим не измерить – у ней особенная стать.
То же и с её историей.
Здесь факты не складываются в сухую сумму, а прорастают сквозь века человеческой болью, выбором и надеждой.
Одно событие – сто причин. Один человек – сто судеб.
И в этом пространстве между строк рождается та самая правда, которую не умеют писать победители.
-–
Вместо предисловия: почему эта книга существует
Я не историк. Я не защищал диссертаций, не сидел в архивах, не расшифровывал древних грамот. И, возможно, именно поэтому я позволил себе то, что учёный муж назвал бы «вольностью»: я усомнился.
Я усомнился в том, что история – это точная наука. Что в ней, как в математике, дважды два всегда четыре. Что один факт имеет одно объяснение, а все остальные – ересь.
Математику строят цифры, числа, формулы. Они устойчивы. Дважды два было четыре, есть четыре и будет четыре, сколько бы времени ни прошло.
Историю творят люди. Пишут люди. Переписывают – тоже люди.
А человеческое мнение, в отличие от цифры, устойчивостью не отличается. Оно меняется вместе с эпохой, с правителем, с тем, кому выгодно сегодня называть героя злодеем, а злодея – героем.
Я не утверждаю, что знаю «истинную» историю. Я не утверждаю, что всё, чему нас учили, – ложь. Но я утверждаю другое: у истории есть глубина, в которую можно погружаться не только умом, но и сердцем. И что выбор версии – это не просто выбор между «правдой» и «ложью», но часто – выбор между разными способами сохранить уважение к себе, к своему народу, к тем, кто жил до нас.
В этой книге я собрал пять сюжетов. Каждый из них – точка, где официальная версия оставляет послевкусие бессмыслицы, а альтернативная – предлагает смысл. Я не настаиваю. Я приглашаю подумать, почувствовать и – если захочется – выбрать.
Главная мысль, с которой всё начинается
История – не математика. Здесь один факт может иметь сто причин, потому что за каждой из них – человек. С его страхами, надеждами, болью и правдой, которую не втиснуть в сухие строки летописей.
И ещё одна, может быть, самая важная: в русской истории слишком часто случалось так, что свои убивали своих, а память превращала это в нашествие чужих. Мы боялись признать насилие самих над собой – и списывали его на внешнего врага. На монголов, на немцев, на французов. На всех, только не на себя.
Эта книга – не попытка переписать историю. Это попытка заглянуть в те её уголки, где документы молчат, но душа – говорит.
-–
Глава 1
Пётр I: подмена как национальная травма
1.1. Человек, который уехал и вернулся чужим
В истории России немного фигур, вокруг которых народная молва сплела бы столько тайн, сколько вокруг Петра I. Но самая живучая из них – легенда о подмене. О том, что «настоящий» царь, уехав в Европу, погиб, а на трон вернулся самозванец, который и начал ломать Русь старую, вводить бородобритие, табак, ассамблеи и прочие «бесовские новшества».
Для человека XXI века эта легенда может показаться наивной. Но если вглядеться в личность Петра и обстоятельства его возвращения из Великого посольства, становится понятно: разрыв был настолько радикален, что современники действительно не могли объяснить его иначе, как «подменой».
Что мы знаем о молодом Петре до 1697 года?
Он родился в 1672 году, был четырнадцатым ребенком Алексея Михайловича, но первым от второй жены – Натальи Нарышкиной. Детство его прошло в борьбе за власть: после смерти отца престол захватила царевна Софья, Пётр с матерью жил в селе Преображенском, вдали от Кремля. Там он рос физически крепким, любил «потешные» игры, которые позже превратились в настоящие военные учения. Он был страстным, увлекающимся, жадным до знаний, но знания эти добывал не в книжной премудрости, а в ремёслах: плотничал, строил корабли на Переяславском озере, общался с иноземцами из Немецкой слободы.
Современники описывали его как рослого (почти 204 см), физически мощного человека с живыми глазами и взрывным характером. Он был женат на Евдокии Лопухиной – брак, устроенный матерью, традиционный, «домостроевский». У них родился сын Алексей. Казалось, перед нами – типичный русский царь, не чуждый иноземных влияний, но в целом укоренённый в своей культуре.
А потом случилось Великое посольство.
Великое посольство (1697–1698)
Это была беспрецедентная для русского царя акция. Пётр отправился в Европу не как государь, принимающий послов, а как ученик – под именем Петра Михайлова. Он работал на верфях в Голландии, изучал корабельное дело в Англии, встречался с королями и учёными, впитывал европейскую технику, науку, быт. Он отсутствовал полтора года.
В августе 1698 года он вернулся. И сразу же начал то, что навсегда разделило его правление на «до» и «после».
Человек, который вернулся
Современники были потрясены. Царь изменился внешне: стал худым, нервным, у него появился тик – подёргивание лица, которое многие замечали. Но главное – изменился характер.
В первые же дни после возвращения Пётр учинил массовые казни стрельцов, участвовавших в бунте, вспыхнувшем в его отсутствие. Царь собственноручно рубил головы. Вскоре последовали указы о бритье бород, о ношении европейского платья, о запрете носить традиционную русскую одежду. Началось введение табака, который раньше считался «дьявольским зельем» и карался смертной казнью.
Но самое поразительное – отношение к собственной жене. Евдокия Лопухина, которую Пётр, судя по всему, не любил, но хотя бы терпел как царицу, была насильно пострижена в монахини и сослана в Суздальский Покровский монастырь. Ей было 29 лет. На её место в жизни царя пришла Анна Монс – немка из Немецкой слободы, а затем и вовсе «портомоя» Марта Скавронская, будущая императрица Екатерина I.
Разрыв личности
Даже если принять официальную версию – что Пётр просто «повзрослел», «увидел Европу» и «осознал отсталость России», – разрыв остаётся чудовищным. Внезапное превращение из любящего русские забавы царя в человека, который презирал всё русское и насаждал иноземное с жестокостью палача, не могло не поразить современников. И они нашли объяснение: «Это не царь. Настоящего убили в Европе, а на его место подсадили немца».
Эта версия была удобна и для старообрядцев (которые считали Петра антихристом), и для простого народа (который не мог поверить, что «свой» царь добровольно ломает то, что было свято). Она позволяла сохранить образ «доброго царя», отделив его от реформатора-мучителя.
-–
1.2. Личное как политическое: жена, язык, тело
Легенда о подмене не была бы такой живучей, если бы у неё не было конкретных, осязаемых деталей. Их три, и каждая бьёт в одну точку: царь вернулся чужим.
Евдокия Лопухина: жена, ставшая монахиней
Русская царица – это не просто супруга государя. Это символ, мать наследника, звено в сакральной цепи власти. Пострижение царицы в монахини при живом муже – случай почти беспрецедентный. Даже когда Иван Грозный разводился с жёнами, он не подвергал их такой публичной опале.
Пётр сослал Евдокию в монастырь в 1698 году, сразу по возвращении. Ей было 29 лет. Она не была уличена в измене или заговоре (хотя позже её родственников, Лопухиных, Пётр казнил и ссылал). Она была просто «неудобна» – символ старой, допетровской Руси, которую новый царь решил уничтожить.
Для народа это был страшный знак. Если царь так поступил с царицей, значит, он уже не царь. Значит, его подменили.
Язык: демонстративное пренебрежение русским
Пётр вернулся из Европы и начал говорить по-русски с явным пренебрежением. В его окружении голландский, немецкий, а позже и французский стали языками повседневного общения. Он ввёл в русский язык тысячи иностранных слов – особенно в морском деле, администрации, науке. Сам он писал на смеси русского и голландского, с чудовищными ошибками.
В этом не было бы ничего странного, если бы не одно «но»: язык – это тело культуры. Когда царь, носитель сакральной власти, публично пренебрегает языком своего народа, это воспринимается как измена. Миф о подмене делает эту измену буквальной: говорит не царь, а самозванец.
Тело: борода, табак, платье
Самый болезненный уровень. Борода для русского человека XVII века – не просто элемент внешности. Это знак православного достоинства, образа Божия. Бритье бороды воспринималось как грех, как отказ от своего облика, данного Богом.
Пётр не просто разрешил брить бороды – он сделал это обязательным для дворян. Бородачи платили специальный налог и носили унизительную «бородовую медаль». Табак, который раньше называли «дьявольским зельем» и за который могли казнить, Пётр ввёл принудительно, создав табачную монополию и получая от неё доход.
Ассамблеи, европейское платье, обязательное присутствие женщин на светских мероприятиях – всё это было насильственным перекраиванием тела и быта русского человека. Царь не предлагал, он принуждал. И народная память нашла объяснение: это делает не царь. Это делает чужой.
-–
1.3. Узник в железной маске: настоящий Пётр в Париже
Самая романтическая, самая кинематографичная версия подмены связана с легендарным узником Бастилии – Человеком в железной маске.
Реальный узник существовал. Он умер в Бастилии в 1703 году, его имя неизвестно, лицо скрывала маска. Кем он был – спорили столетиями. Версии называли самые разные: незаконнорожденный брат Людовика XIV, знатный вельможа, попавший в опалу, или… русский царь Пётр I.