Павел Губарев – Имя Кати (страница 8)

– Ты ждёшь робота? Расскажи про него.

Плёнка всегда отводил взгляд, и глаза у него постоянно бегали, будто к нему подбирался кто-то невидимый с хлыстом. Поэтому было трудно понять, напуган он сейчас или ведёт себя как обычно.

– Не расскажу. Что? Какого робота?

– Робота, который тебя сюда пригласил.

– Что? Иди ты! А тебе-то что? Тебе зачем? Отстань.

– Да расслабься. Я ищу потерявшихся роботов. За вознаграждение. Подскажешь – с меня доля. Сто пятьдесят.

Плёнка поёрзал плечами и стрельнул взглядом по сторонам.

– Сто семьдесят, – сказала Катя.

– Не, он не потерялся, – сказал Плёнка.

– Ну мы это сможем проверить с помощью патрульного. Простой запрос с планшета – пробьём номер по городской базе. И все дела. Идёт?

– Не надо патрульных, – тихо сказал Плёнка. – Ты не понимаешь.

– Понимаю больше тебя. Я работаю в АндантеСофт – слышал, небось?

– Не. Не слышал. Вообще ничего не знаю. Никакого робота не видел. Иди отсюда.

Плёнка слегка замахнулся на Катю, сперва повернувшись спиной к камере видеонаблюдения.

– Не уйду. И попробуй только тронь. Я закричу.

Катя говорила едва слышно, но в библиотеке уже начали оглядываться на подростков. Она повернулась к полке и взяла книгу. Камера слежения среагировала на это и повернулась прямо на Катю. Книги стоят дорого. И хотя библиотеки были бесплатными, штраф за испорченную бумагу гигантский. Сюда ходили либо успешные люди в возрасте, либо золотая молодёжь. Впрочем, золотая молодёжь крутилась в соседнем зале: пила кофе и флиртовала. Так или иначе, ни Катя, ни тем более Плёнка не походили на золотую молодёжь. Катина одежда выдавала в ней девушку из спального района: она никак не могла жить в центре, могла только приехать на метро. Плёнка, живший в одном районе с Катей, и не пытался как-то скрыть своё происхождение, а потому смотрелся в интерьере библиотеки как старый целлофановый пакет, который ветром занесло на веранду дорогого ресторана.

«Хоть бы постригся, – подумала Катя. – Или снял свою электронику обшарпанную. У него на лбу же написано, что он одной ногой в подворотне, а другой в тюрьме».

Катя медленно перевела дух и решила пойти ва-банк.

– Это связно с той историей, – сказал она тихо, – с твоей младшей сестрой. Правильно?

Плёнка замер, сжал кулаки и подошёл к Кате вплотную.

– Послушай, – выдохнул он. – Иди на фиг очень быстро! Ясно тебе? Ничего я не видел. Никакого робота.

– Зато я видел, – сказал кто-то отчётливо.

Катя и Плёнка вздрогнули и обернулись.

Схема Анны

Вчера вечером Анна написала пост, а сегодня утром увидела комментарий от Лёвы. Как всегда, в стихах. Она знала – Лёва читал каждую её запись, но комментарии оставлял только, если ответ складывался в стихи, будто проза недостаточно хороша, чтобы обращаться ею к Анне.

Её пост был таким:

«За окном уже минут сорок чем-то орудуют – звук, будто раскалывают лёд – как бывает зимой по утрам. Подглядеть, что там происходит, нет никакой возможности, темно – глаз выколи. Сижу, работаю и маюсь – одна мысль свербит – всё, зима! Наступила на два месяца раньше, дрянь такая. Никаких больше ассоциаций с этим звуком. Вообще. Настолько похож на тот, зимний. Вот блин. Листья жёлтые, а у меня на Можайке уже лёд…»

Под постом сегодня утром появился двойной столбик стихотворения:

Зима накинулась утайкой,

Не ожидая свой черёд,

Обледенелая Можайка

Скрипуче стряхивает лёд.

Размерно-монотонным звуком

Разрезан местный полумрак,

Здесь так темно, что злейший враг

Смог оказаться лучшим другом.

Она живёт всё так же с ним

Ночным неясным постояльцем.

Привязан безымянным пальцем

К ней этот вечный аноним.

И улетают птицы стайкой,

И стук, звенящий нотой «ми».

Забудем, Анна, не грусти,

Давай же следом полетим

Над млечной, зимнею Можайкой.

Она перечитывала текст и улыбалась: Анне нравилось, что у неё есть Лёва. Иногда казалось, что она пишет в соцсети только для него. По-старомодному и по-книжному – текстом. Никаких видео, фотографий и 3D, только буквы. Он отвечал тоже только словами и только рифмованными. Лёва с ней уже давно. Больше, чем друг, но меньше, чем…

Психотерапевт откашлялся, давая понять, что готов слушать Анну. Она оторвала взгляд от экрана, свернула планшет, убрала в сумочку и начала говорить. Сперва неловко. Губы почему-то пересохли, а язык с трудом слушался.

– Сегодня утром ехала в спортзал и упала. На дороге был лёд, а я ехала довольно быстро, и нужно было повернуть. Колёса заскользили и велосипед грохнулся на бок. Я приземлилась на колено, потом на голень и затормозила левой ладонью.

Анна с шумом втянула воздух сквозь зубы.

– К счастью, на руках были перчатки, а вот колено до крови разодрала. Голень, наверное, посинеет ночью. Но сильнее всего болит эго.

Я шмякнулась с громким звоном. Куча людей остановились спросить, как я. Я быстренько вскочила и подняла велик. Женщина одна спросила: «У вас всё хорошо? Точно?» А я ей помахала, села на велик и уехала.

Потом на работе рассказала об этом Ирочке, та посмеялась и заявила, мол, Анна такая Анна: держит невозмутимый вид, хотя понятно же, что ей больно и ещё как.

И вообще – так себя чаще ведут мужчины.

Вроде бы всё верно, но я не уверена. Ведь… разве не все мы так себя ведём? Если что стряслось, то первый инстинкт – посмеяться погромче. Ведь если смеяться достаточно громко, боль уйдёт.

Анна облизала губы и заговорила уверенней, быстрее.

– А ещё все знают, что, когда упал – боль приходит не сразу. Ещё кипит адреналин, мышцы разогреты… Поэтому я доехала до спортзала, вскочила на беговую дорожку и бежала изо всех сил минут десять, пока браслет не заверещал, что у меня слишком высокий пульс.

Будто хотела убежать от боли. А может, от стыда. Мне и вправду стало получше.

А может, я всего лишь отсрочила наступление первой настоящей волны боли.

Вот и жизнь у меня так сложилась. Когда я была подростком, у меня случилась травма. Вот я побежала. Бежала и бежала как сумасшедшая. Строила карьеру. Но боль таки догнала, схватила меня.

Такая вот аналогия. А может, не ради аналогии я это всё рассказываю. Может, я изложила этот опыт в виде истории, чтобы… ну, чтобы всё это прозвучало не так глупо.

Анна сделала паузу. Психотерапевт слушал внимательно, не перебивая.

– Что-то ещё? – вежливо спросил он.

– Да, знаете. Сегодня я наорала на… Ну не то, чтобы наорала. Нагрубила этим…

Психотерапевт любезно протянул ей пластиковый стаканчик с водой. Анна отпила. Вода была безвкусная, бутилированная. Как у них в офисе. Что ж, это тоже офис. А для терапевта этот разговор – работа. Странно, что её проблемы, её психика – для кого-то повседневный труд. Наверняка у терапевта есть алгоритмы. Он пишет отчёты. Может, даже рисует диаграммы. Может, у него в голове сейчас строится схема лечения. Схема Анны.

Анна прочистила горло и продолжила: