Павел Губарев – Имя Кати (страница 3)

– В смысле? В библиотеку ходят знакомиться?

– А зачем? Книги читать? Знакомиться, конечно.

– Не знал.

На самом деле Ани ещё утром, до начала рабочего дня, зашёл на сайт библиотеки, в которой робот назначил встречу Кате, долго рассматривал фотографии и заметил на них девушек – хорошо одетых и красивых. Ани тогда подумал, что если бы оказался там, то подошёл бы вот к этой, взял любой том с соседней полки, потом как бы невзначай посмотрел, что выбрала она, и завёл бы разговор. Ведь это не сложно – завести разговор, если видишь, какая у девушки в руках книга.

Только когда Ани скрючился над схемами интеграции программ, мысли о разговорах с девушками вытеснились мыслями о том, как общаются между собой модули, базы данных и обработчики объектов. Ани закрывал глаза и представлял их в виде белых трубок с синим отливом, коробок с окошками и глянцевых пластиковых кирпичиков, плавающих по воздуху и слипающихся в многомерные конструкции. С этими штуками тоже бывало непросто, но Ани умел решать технические проблемы: если модули не хотят общаться, то загвоздка либо в несовместимости протоколов, либо в правах доступа.

– Виталь, – спросил Ани, – как думаешь, если девушка не хочет с тобой знакомиться – проблема, так сказать, в протоколе или в правах доступа?

– Проблема в одежде. Ты придёшь, а девушки будут смотреть сквозь тебя, будто на тебе плащ-невидимка.

– Шутишь?

– Какие шутки. В таких заведениях пиджак стоимостью меньше трёхсот российских долларов делает тебя невидимым.

– Трёхсот?..

– Ага, – добродушно сказал Виталик, – так что иди в 43-ю.

– Как они понимают, что меньше трёхсот?

– Понимают. Ну и проверяют с помощью очков.

Ани задумался, как спросить про робота, но ничего в голову не пришло. Он замолчал. Коллега истолковал молчание по-своему:

– Да не переживай: они ничем не лучше нас. И богатые девушки не красивее обычных.

– Спасибо, – сказал Ани, – извини, у меня другой звонок.

И оборвал сеанс. Он огляделся, открыл шкаф и критически осмотрел свой пиджак. Пощупал его. Пиджак стоил сильно меньше трех сотен, но вполне поглощал и отражал свет. Хотя, наверное, и выглядел дешёвым – этого Ани не знал. Триста долларов были суммой, на которую они с Катей без проблем могли прожить месяц: обычная еда, квартплата и одежда, включая Катины бесконечные береты, кепки и шляпки, которые она последние полгода меняла, как заведённая.

Странным образом (и он замечал за собой эту странность) Ани беспокоили не деньги, а порядок. Он следил, чтобы ножницы лежали в нужном ящичке, а обувь не расползалась по коридору. Чтобы одежда висела в шкафу, а не вырастала кучей на Катиной кровати. Чтобы на тумбочке не было пыли, а в тумбочке…

В верхнем ящике синей тумбочки лежали клубки и спицы. Их оставила мама. Они лежали там с тех самых пор, и Ани заботился, чтобы ничего не поменялось: одежда на месте, ножницы на месте, нитки на месте, Катя учится, Ани работает.

Всё так, будто родители живы.

Ани закрыл шкаф и подошёл к рабочему столу. На его мониторе был список того, что можно было попробовать сделать и список того, что сейчас с Катей, пожалуй, уже не сработает. В самом низу списка была запись «наклейки». Ани не удержался и вздохнул.

Папа вычитал в какой-то книге про систему диаграмм с наклейками. Катя себя ужасно вела, и папа сделал график хорошего поведения. Утро: Катя встала и поела, получила наклейку – круглый смайлик ярко-жёлтого цвета. День: Катя прибралась, получила наклейку. Вечер: Катя устроила скандал, не выучила уроки и получила наклейку с грустной рожицей.

Наклейки менялись на жетоны. Жетоны менялись на награды: билеты в кино, куклы и какие-то лазерные танцы, которыми Ани не интересовался, потому что это девчоночьи развлечения.

Потом родители сели в такси, был дождь – и внезапно Ани остался тем, кто клеит наклейки, платит за жильё и делает ещё двадцать пять дел.

Наклейки были нужны редко: Катя в основном держала себя в руках. Он никогда не спрашивал её, но думал, что она чувствует то же, что и он: если Катя пойдёт вразнос, то дом превратится чёрт знает во что. Внутри Кати жил хаос, сжатый в пружину. Она могла присесть за рабочий стол Ани и, бездумно трогая вещи, за минуту переставить на столе каждую мелочь. Она могла забежать домой сменить носки и заодно перевернуть всю комнату вверх дном.

– Катя! – говорил Ани.

– Что ещё? – кричала она.

Ани закатывал глаза и считал до десяти. Иногда он принимался лепить наклейки, и хотя Катя знала, что билет на лазер может вытребовать и без жетонов, всё же принимала правила игры. Наверное, потому, что наклейки, как и клубки ниток в тумбочке, нельзя было обсуждать. Наклейки работали, Ани расслаблялся, Катя училась и умудрялась поддерживать порядок в комнате. Иногда Ани замечал, что она медленно раздвигает границы допустимого. По правилам груда одежды не должна была закрывать глаза Шейлы Джонсон, постер которой висел над кроватью. Один раз Ани показалось, что Катя перевесила портрет повыше, чтобы Ани реже зудел. Он сделал вид, что ничего не заметил. Он как раз устраивался на работу, и у него не было сил.

В прошлом году, когда Ани ещё не работал, как-то раз, придя домой, он обнаружил на дверце холодильника знакомый разлинованный листочек: его повесила Катя.

– Что это вдруг? – спросил Ани. – Стоп, а почему крошки на столе опять?

Катя вздохнула и прилепила на диаграмму грустную рожицу. Ани подумал, что Катя решила сама следить за своим поведением, и удивился. Тем вечером Ани приготовил ужин и ничего не сказал насчёт бардака в её комнате. Катя прилепила смайлик. Утром он убежал на тренировку, а по пути домой купил вкусную лапшу. Катя улыбнулась и прилепила ещё один смайлик. Он спросил её про уроки, Катя соврала. Ани проверил табель по интернету и семь минут отчитывал сестру. Катя молча кивала, пообещала исправить отметку по химии, а потом взяла маркер и нарисовала грустный смайл поверх весёлого.

Тут Ани понял, что Катя отмечает его поведение, а не своё.

Не спрашивай, кому лепят наклейки, – их лепят тебе.

Он встал, сорвал листок с холодильника, скомкал, бросил в корзину и посмотрел на сестру. Катя испуганно посмотрела в ответ и ничего не сказала. Это молчание – вместо каскада слов, дразнилок и уговоров – испугало и его тоже. Он вышел из кухни, не глядя на Катю. Вечером она пришла к нему заплаканная.

Катя сказала, что когда Ани сорвал листок с холодильника, его брови, морщины вокруг глаз и линия рта сложились в страшный иероглиф. Она не сказала, что означал иероглиф, а Ани не стал уточнять.

Всё было понятно и без японского языка.

Они были в Москве, они были вдвоём. У них была тесная квартирка в Остафьеве и заведённый порядок, державшийся чудом, как дым от затушенной свечки, который не тает, если не тревожить воздух.

Но Катя росла, двигалась всё шумнее, задевала локтями дверные косяки, всякий раз удивляясь – как будто это дверь очутилась на её пути, а не она сама выросла. Катя пошла работать, стала покупать яркие береты и сапожки, которые умели менять цвет на любой, кроме нейтрального. И всё было нормально.

До вчерашнего дня и этого робота.

Робот. Чёртов робот. Деньги. Кофе. Деньги на кофе. Кастинг. Робот на кастинге. Что же делать-то.

Ну, семь бед – один раз отрежь.

Ани нашёл в сети сайт школы-интерната в Клину. Когда-то Катя загорелась идеей отправиться учиться туда, потому что там была подружка, углублённое изучение английского и вообще (что значит «и вообще», Ани не смог выяснить). Тогда эта тема быстро исчезла, уступив место бадминтону, но теперь это было то, что нужно: отправить Катю в интернат на два последних школьных года. Пусть повзламывает школьных психологов или поваров. Ничего серьёзнее лишней пары оладий к завтраку она там не украдёт. А потом, глядишь, и образумится. А работа… ну, Ани пока поработает за двоих.

На жизнь им хватает. Хорошо бы уже начинать откладывать – по крайней мере, все курсы финансовой грамотности рекомендовали отщипывать хотя бы по десять процентов с каждой зарплаты и покупать акции. Ани уже начал так делать и даже стал прививать привычку сестре, но хватило ненадолго: через три месяца она продала свои акции, чтобы купить кроссовки новенькой в классе. Девочка не ходила на баскетбол, потому что стеснялась старой обуви. Конечно, трудно было ругать Катю за желание помочь, но, чёрт подери, не лучше ли было игнорировать тех, кто шеймит одноклассников за немодную обувь?

Ани вздохнул, оформил заявку на место в интернате для Кати и внёс предоплату. Заявка ушла на проверку. В течение трёх дней ему ответят. Если за эти три дня Катя наломает дров, он отправит её в интернат. Полчаса визга – и Катя в надёжных руках на два года. Если нет – заберёт предоплату.

Фух, кажется, так спокойнее.

Ани ещё раз оглядел квартирку: тускло-оранжевый ковёр, синяя тумбочка, белый стеллаж. Бежевая краска на стенах. Тесно, но жить можно. Отметки карандашом на косяке – их было пятнадцать. Это родители когда-то отмечали Катин рост, и Ани продолжил это делать. Он подошёл к косяку: последняя отметка находилась на уровне его глаз. Сколько она ещё будет расти? Когда перестанет?

Ани открыл дверь Катиной комнаты. Сквозь старые жёлтые занавески пробивался тусклый свет: осенью в Москве начинает темнеть уже в четыре часа. За окном был дождь – точнее, не дождь, а дриззл¹: мелкая морось, которая даже не падает, а будто висит в воздухе. На него насмешливо посмотрели два робопокемона, которых Катя выиграла в конкурсе. Он отвёл взгляд и осмотрел комнату: обои кое-где начали отставать, стол исцарапан, ламинат побит. Он тронул стул – стул скрипнул. Ани взял со стола небольшую линейку и стал вертеть её в руках. Всё старое. Всё надо менять. Сколько стоит Катина одежда? Наверняка всё вместе не потянет на триста долларов. Даже бесконечные шляпки и береты – все куплены с рук.