Павел Громов – КРАСНАЯ ТЕНЬ. Хроники ОПЕРА : маньяки СССР (страница 3)

Москва гудит от ужаса, МУР роет носом землю, а этот ублюдок решает сыграть в щедрого кавалера.

Во время последнего визита на Шереметьевскую улицу он забирает телевизор «Рекорд». Громоздкий, тяжелый, обшитый шпоном ящик. Тащит его на себе. Ради чего? Ради Алевтины Дмитриевой. Танцовщицы кордебалета. Его музы. Его слепого, наивного алиби. Он врет ей, что работает тайным агентом КГБ. Что выполняет секретные задания. И она верит.

Но телевизор — это вещдок. Железобетонный, номерной вещдок. Телевизор оставляет след.

Оперативная сводка. Донос. Сигнал от шофера грузовика, который помогал грузить этот чертов ящик. Ниточка дернулась. Маховик Петровки раскручивается с визгом. Через несколько часов дверь в квартиру Алевтины вылетает вместе с косяком.

Ее берут жестко. Слезы, истерика, размазанная тушь.

— Где он?

Она трясется. Понимает, что запахло жареным. Секретный агент оказался упырем с топором.

— В Казань... Он уехал в Казань. Сказал, на спецзадание.

Телетайп выбивает дробь. Срочная депеша в Татарию. Казанский уголовный розыск поднят по тревоге. Времени в обрез. Если он почует хвост — уйдет на дно. Растворится в бескрайних советских просторах.

Железнодорожный вокзал Казани. Перрон засыпан снегом. Ветер режет лицо как бритва. Минус двадцать пять. Холод собачий. Стынет кровь, стынет смазка в табельных Макаровых.

Оперативники в тяжелых тулупах сливаются с толпой. Глаза красные от недосыпа. В карманах стынут руки. Дыхание превращается в густой белый пар. Они ждут поезд из Москвы. Каждого пассажира сканируют сквозь прищур. Фоторобот впечатан в сетчатку каждого сыскаря. Кепка-восьмиклинка. Тяжелый подбородок. Пустой взгляд.

Вот он.

Сходит по ступенькам вагона. Спокойный. Уверенный. Идет ровным шагом. Хищник на чужой территории, но чувствует себя хозяином.

Брать на перроне нельзя. Слишком много людей. Начнется пальба, могут быть жертвы. У него в кармане наверняка ствол или тот самый топор. Оперативная разработка переходит в фазу слежки. Тонкая игра. Шаг в шаг. Тень за тенью.

Он садится в трамвай. За ним прыгают двое "топтунов". Вагон трясется, стекла покрыты толстым слоем изморози. Внутри пахнет мокрой шерстью и дешевым табаком. Ионесян смотрит в окно. Он ничего не замечает. Его бдительность спит. Он уверен в своей гениальности.

Конечная точка — улица Железнодорожная. Тихий, спальный район. Деревянный двухэтажный барак. Скрипучая деревянная лестница. Он снимает здесь комнату. Идеальное укрытие.

Группа захвата окружает дом. Все выходы перекрыты. Под окнами — люди. На лестничной клетке — засада.

Подъезд воняет квашеной капустой и кошачьей мочой. Тусклая лампочка едва освещает обшарпанные стены. Опера стоят по обе стороны от дерматиновой двери. Дышат через раз. Пистолеты сняты с предохранителей. Щелчки кажутся оглушительными в этой мертвой тишине.

Ждать. Самое ненавистное в нашей работе. Ждать, пока объект расслабится.

Проходит час. Второй. За дверью скрипят половицы. Слышно, как закипает чайник. Убийца пьет чай. Наслаждается жизнью. Наслаждается покоем, пока кровь московских детей въедается в паркет в тысяче километров отсюда.

Сигнал. Пора.

Короткий, мощный удар ногой в район замка. Дверь хрустит и распахивается настежь.

— Милиция! Стоять!

Врыв. Доли секунды. Ионесян дергается к карману пальто, висящего на стуле. Там его смерть — или наша. Но опер бросается ему в ноги. Жесткий захват. Бросок на пол. Треск ломающейся табуретки. Тяжелый ботинок придавливает горло к грязному линолеуму.

— Руки за спину! Давай руки, гнида!

Щелчок наручников. Звук, слаще которого нет ничего на свете. Холодная сталь смыкается на запястьях первого серийного убийцы Советского Союза.

Его поднимают с пола. Лицо красное от удушья. Но в глазах... В глазах нет страха. Там презрение. Холодное, расчетливое презрение. Он смотрит на оперативников, как на грязь под ногтями.

— Вы совершаете ошибку, товарищи. Я сотрудник госбезопасности. Под прикрытием.

Опер бьет его наотмашь по лицу. Коротко. Без замаха.

— Заткнись. Твое прикрытие закончилось, «Мосгаз».

Обыск дает всё. Вещдоки звенят, как новогодние колокольчики. В кармане пальто — туристический топорик. Тяжелый. Лезвие тщательно вымыто, но на топорище под лупой эксперт позже найдет бурые пятна. Кровь. Билет до Москвы. Деньги.

Висяк закрыт. Птичка в клетке. Но это только половина дела. Теперь его надо расколоть.

Москва. Лубянка. Следственный изолятор.

Стены выкрашены в мерзкий зелено-серый цвет. Цвет тоски и безысходности. В камере холодно. Под потолком гудит лампа в металлической сетке. За столом сидит следователь. На столе — пухлая папка уголовного дела. И одна дешевая сигарета, дым от которой медленно ползет к вентиляционной решетке.

Напротив сидит Владимир Ионесян.

Начинается интеллектуальный поединок. Шахматная партия, где ставкой является расстрельная статья.

Ионесян — не обычный урка. Он не будет колоться за пайку чая. Он умен. Изворотлив. У него хорошо подвешен язык. Он неудавшийся артист театра, и сейчас он играет главную роль в своей жизни. Роль невинно осужденного гения.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, гражданин следователь, — его голос звучит бархатно, спокойно. Он сидит закинув ногу на ногу. Наручники сняли. Он потирает запястья. — Какой топор? Какие дети? Я артист. Я творческий человек. Вы ломаете мне жизнь.

Следователь молчит. Это старый прием. Выдержать паузу. Заставить подозреваемого заполнять тишину словами. Слова — это ошибки.

Минута. Две. Пять минут. Слышно только, как капает вода в раковине в углу камеры.

Следователь медленно открывает папку. Выкладывает на стол фотографии. Черно-белые снимки с мест преступлений. Залитый кровью пол. Изувеченные тела. Мертвые глаза мальчишек, смотрящие в потолок.

— Это тоже твое искусство, Володя? — голос следователя сухой, как наждачная бумага. — Так ты самовыражаешься?

Ионесян даже не моргает. Он смотрит на фотографии с брезгливым любопытством. Как театральный критик на плохую постановку.

— Ужасно. Сочувствую родственникам. Но при чем здесь я? Вы нашли у меня топор? Миллионы людей ходят с топорами в походы. Вы нашли кровь? Докажите, чья она.

Он строит защиту на косвенных уликах. Он знает систему. Знает, что без чистосердечного признания суд будет вязнуть в деталях. Он хочет затянуть процесс. Выставить следствие дураками. Он считает себя кукловодом.

Допрос длится десять часов подряд. Следователи меняются. Воздух в камере становится тяжелым, спертым. Пахнет потом и крепким табаком. Ионесян держится. Отвечает односложно. Улыбается. Эта тонкая, издевательская улыбка бесит оперов до зубовного скрежета. Хочется взять этот самый топорик и вбить ему признание прямо в череп. Но нельзя. Нужен протокол. Чистый, красивый протокол для партийного начальства.

— Володя, ты же понимаешь, что вышка тебе обеспечена? — следователь устало трет глаза. — Чистосердечное скостит тебе... ну, скажем, избавит от побоев в пресс-хате.

— Мне не в чем признаваться, начальник. Я чист.

Стена. Железобетонная стена. Он не ломается. Он наслаждается вниманием. Он, мелкий воришка и бездарный актеришка, заставил плясать под свою дудку весь МУР и КГБ. Он в центре мироздания.

Пора доставать козырь.

В любом механизме есть слабая деталь. Пружинка, которая держит всю конструкцию. У Ионесяна этой пружинкой было его раздутое эго. Его уверенность в собственной исключительности. И его слепая вера в то, что он всё предусмотрел.

Следователь встает. Подходит к двери. Коротко стучит. Дверь открывается, и конвойный заносит в кабинет картонную коробку. Ставит на стол.

Ионесян напрягается. Его взгляд прикипает к коробке. Улыбка на секунду сползает с лица, но он тут же возвращает ее на место.

— Что это? Очередной дешевый фокус?

Следователь молча открывает коробку. Вытаскивает оттуда вещи. Медленно. С расстановкой.

Детский свитер машинной вязки. Поношенный, с заштопанным локтем.

Дешевый флакон одеколона «Шипр».

Мужской пиджак из грубого сукна.

Пара стоптанных женских туфель.

Копеечный хабар. Мусор, из-за которого были оборваны жизни.

— Знакомые вещи, Володя? — тихо спрашивает следователь.

— Первый раз вижу. Барахолка какая-то.

И тогда следователь достает последнюю вещь. Главный вещдок. То, что разрушит его выдуманный мир до основания.

Это лист бумаги. Обычный протокол допроса. Но внизу стоит подпись. Размашистая, знакомая подпись.

Следователь разворачивает лист так, чтобы Ионесян мог прочитать.