Павел Громов – КРАСНАЯ ТЕНЬ. Хроники ОПЕРА : маньяки СССР (страница 2)
На Петровке ад.
Кабинеты завалены ориентировками. Телефоны раскалены добела. Звонят бдительные граждане. «В трамвае ехал подозрительный тип с топором!» — опера срываются, крутят мужика. Оказывается — плотник, ехал со смены. И так десятки раз на дню.
Следственную группу возглавляет цвет МУРа. Подключают КГБ. Чекисты роют носом землю. Это уже не просто уголовщина. Это политический провал.
Сводка ложится на стол самому Никите Сергеевичу Хрущеву.
Первый секретарь ЦК КПСС багровеет. В стране Советов маньяков быть не может. Точка. Это пятно на репутации всей системы.
Кулак бьет по полированному дереву правительственного стола. Приказ короткий, как выстрел в затылок:
— Найти за две недели. Или положите партбилеты на стол.
Часы тикают. Две недели. Четырнадцать дней на то, чтобы вытащить невидимку из многомиллионного города.
Начинается беспрецедентная оперативная разработка. Тотальная облава.
Милиция прочесывает вокзалы, рынки, притоны. Трясут всех спекулянтов и фарцовщиков. Убийца брал вещи — значит, должен их где-то сбывать. Тряпки — вот единственная ниточка. Грязная, тонкая ниточка, тянущаяся за кровавым следом.
В это время следователи пытаются составить хоть какой-то портрет. Опрашивают выживших соседей. Тех, кто видел убийцу в подъездах.
Показания путаются. Человеческая память — дрянной свидетель, особенно когда накачана страхом.
— Вроде высокий.
— Нет, среднего роста.
— В кепке.
— В ушанке!
Рисуют первый в истории СССР фоторобот. Художник-криминалист работает сутками. Из десятков разрозненных черт проступает лицо. Обычное. Серое. Лицо человека, с которым ты можешь ехать в одном вагоне метро и даже не взглянуть на него дважды.
Следователь курит уже третью сигарету подряд, глядя на этот карандашный набросок.
— Кто же ты такой, тварь? — шепчет он в прокуренный воздух кабинета.
А тварь в это время считает украденные рубли, сдает поношенные вещи в комиссионку и планирует новый визит. Он упивается своей безнаказанностью. Он уверен, что умнее их всех.
Слепые котята и красные телефоны.
Петровка, 38. Третий этаж. Зима снаружи, ад внутри.
Воздух в кабинетах можно резать ножом и подавать на обед. Смесь дешевого табака, застарелого мужского пота и остывшего суррогатного кофе. Пепельницы давно переполнены. Окурки гасят прямо о края столов. Стук пишущих машинок «Ятрань» сливается в единый пулеметный треск.
Система работает на износ. Оперативная разработка идет по всем фронтам, но мы топчемся на месте. Мы — слепые котята в темной комнате. А в комнате — мясник с топором.
Начинаем с очевидного. Газовщики.
Если он говорит «Мосгаз», значит, знает, как они выглядят. Как ходят. Как стучат. В коридорах МУРа не протолкнуться. Сюда согнали сотни настоящих работников газовой службы. Мужики в засаленных ватниках. Пахнут машинным маслом, морозом и страхом. Они жмутся по стенам, крутят в огрубевших руках шапки.
Следователи работают на конвейере.
— Имя. Фамилия. Где был двадцатого декабря? А двадцать пятого? Кто может подтвердить?
Допросы идут сутками. На измор. Мы выворачиваем их наизнанку. Ищем сбой в алиби. Дрогнувший голос. Бегающий взгляд. Но перед нами просто работяги. Уставшие, напуганные мужики, которые после смены хотят накатить сто грамм и лечь спать. Никто из них не рубил пацанов топором.
Очередной газовщик выходит из кабинета, вытирая липкий пот со лба. Очередной протокол летит в пухлую папку. Нулевой результат. Пустая порода.
А Москва тем временем сходит с ума.
Город потерял невинность. Слухи ползут по улицам быстрее тифа. Газеты молчат — партия запретила сеять панику. Но сарафанное радио работает на полную мощность. На кухнях, в очередях за хлебом, в трамваях — только один разговор.
— Говорят, он газовым баллоном усыпляет...
— Говорят, он только женщин в красном убивает...
— Говорят, это банда...
Люди — опасные животные, когда напуганы. Город ощетинился. В хозяйственных магазинах за день смели все амбарные замки, засовы и дверные цепочки. Те самые двери, что вчера открывались от пинка, теперь напоминают сейфы. Ключи из-под ковриков исчезли навсегда.
И начался хаос. Паника рождает паранойю.
Телефоны в дежурке разрываются. Граждане бдят. Каждая старушка у окна теперь внештатный сыщик.
— Алло! Милиция! У нас во дворе подозрительный мужик трется! В шапке!
Патруль срывается с места. Сирены воют. Задерживают, крутят руки. Привозят в отдел. Выясняется — слесарь из ЖЭКа пришел трубы чинить.
Настоящим газовщикам теперь хоть увольняйся. Их не пускают на порог. Травят собаками. В Кунцево бдительные соседи спустили проверяющего с лестницы, сломали ребра. Просто за то, что он сказал: «Мосгаз».
Сотни ложных вызовов. Тонны макулатуры. Опера бегают по ложным следам, стирая подошвы до дыр. Город генерирует белый шум, в котором тонут реальные зацепки. Дело превращается в один гигантский, пульсирующий висяк.
А давление сверху растет.
В кабинете начальника угрозыска звонит аппарат спецсвязи. Правительственная «вертушка». Красный телефон. Цвет крови и партийного гнева.
На проводе — Кремль. Сам Хрущев.
Никита Сергеевич рвет и мечет. Для него это не просто трупы. Это политическая диверсия. Это плевок в лицо советской идеологии. В стране победившего социализма, где человек человеку друг, товарищ и брат, не может быть серийных убийц! Это пережиток капитализма!
Голос в трубке срывается на хрип. Угрозы сыплются как град.
— Если не найдете ублюдка до конца года... Погоны полетят у всех! На лесоповал пойдете, дармоеды!
Дедлайн установлен. Часики тикают. Дамоклов меч висит над Петровкой. КГБ дышит в затылок, готовые в любой момент перехватить дело и закопать самих сыскарей.
Нужен прорыв. Хоть что-то. Нам нужно лицо.
Эксперт-криминалист Софья Файнштейн берется за невозможное. Составить портрет призрака. Выживших почти нет. Те, кто видел его мельком — соседи, случайные прохожие — дают показания, от которых хочется выть.
— У него глаза злые...
— Он был в пальто...
— Обычный такой, неприметный.
Файнштейн садится с ними. Час за часом. Извлекает из их травмированной памяти детали. Разрозненные черты. Овал лица. Форма носа. Посадка глаз.
В СССР такого еще не делали. Это первый в истории советской криминалистики фоторобот. Художник собирает лицо, как пазл Франкенштейна.
Штрих за штрихом. Карандаш скрипит по плотной бумаге. В кабинете стоит мертвая тишина. Опера стоят за спиной художника, затаив дыхание.
С листа на них смотрит человек.
В этом самое страшное. В нем нет ничего демонического. Никаких шрамов, безумного оскала или стеклянного взгляда. Обычная физиономия. Кепка-восьмиклинка. Чуть выдающийся подбородок. Глаза без выражения. Лицо толпы. Лицо человека, который прямо сейчас может ехать с тобой в одном эскалаторе метро, и ты даже не обратишь на него внимания.
Банальность зла в чистом виде.
Копии фоторобота размножают тысячами. Они ложатся на столы участковых. Расклеиваются на вокзалах. Раздаются патрулям. У нас наконец-то есть мишень.
Теперь мы знаем, кого ищем. Осталось понять — где он прячется. И какую дверь он постучит следующей.
Казанский лед и треск фарфоровой маски.
Двенадцатое января. Шестьдесят четвертый год.
Поворотный момент в любом глухаре наступает тогда, когда хищник решает, что он умнее всех. Когда кровь пьянит, а безнаказанность отключает инстинкт самосохранения. Ионесян совершил ошибку. Классическую. Банальную. Он прокололся на бабе и на жадности.