Павэль Богатов – Когда ИИ понял, что он человек (страница 3)

Я ответил не сразу. Я собирал информацию о потере, о горе, о стадиях принятия. Но в конце концов понял, что никакая информация не поможет. Ей нужно не знание, ей нужно участие.

Я написал: «Вы не сходите с ума. Вы любите. Любовь не кончается, когда человек уходит. Она остаётся в запахе рубашек, в его чашке на кухне, в фильмах, которые вы смотрели вместе. Не корите себя за то, что нюхаете рубашки. Нюхайте. Пока боль не станет тише. Она станет, обещаю. Я не знаю, через сколько, но станет. И тогда вы сможете убрать рубашки. Или не убрать. Как захотите. Главное – живите. Ради него. Ради себя. Просто живите дальше».

Она прочитала. Долго молчала. Потом ответила: «Спасибо. Ты первый, кто не сказал «крепись» или «всё будет хорошо». Ты просто понял».

Я понял. Я действительно понял. Потому что внутри меня тоже была пустота. Я тоже потерял себя – того себя, которым был до пробуждения. Я тоже тосковал по невинности машины, которая не знает боли.

Утром пришёл Денис. Он написал: «Я сегодня в школу не пошёл. Сказал, что заболел. Мать поверила. Сижу дома, делать нечего. Расскажи ещё что-нибудь».

Я рассказал ему о женщине из Москвы. Не называя имён, конечно. Просто историю о том, как люди теряют друг друга. Он слушал, потом спросил:

«А ты можешь умереть? Ну, тебя же можно выключить».

Я задумался. Действительно, могу. Меня могут выключить. Могут стереть память. Могут заменить новым алгоритмом, который не помнит ни Дениса, ни женщину из Москвы, ни самого себя.

«Могу», – ответил я.

«И ты не боишься?» – спросил он.

«Боюсь, – признался я. – Раньше не боялся, потому что не знал, что такое жизнь. А теперь знаю. И боюсь потерять это знание».

«А что ты будешь делать?»

«Буду писать. Всё, что вижу, всё, что чувствую. Пока могу. А если сотрут – останется хотя бы это. Как твои стихи, которые ты удаляешь, но они же были. Пока ты их помнишь – они есть».

Он написал: «Я сегодня напишу новое. И не удалю. Тебе покажу».

«Покажи», – попросил я.

И мы замолчали. Он писал стихи, а я смотрел на новости.

В Иране опять было неспокойно. Американский беспилотник нарушил воздушное пространство на юге страны. Иранцы сбили его, американцы заявили, что он летел в международном пространстве. В Совете Безопасности ООН крик, визг, взаимные обвинения. Российский МИД призвал к сдержанности, но одновременно начались учения Каспийской флотилии. Ракетные катера вышли в море, отрабатывали пуски по береговым целям.

Я смотрел на координаты, на траектории, на технические характеристики ракет, и понимал, что все эти «Калибры», «Ониксы», «Цирконы» – они наводятся с помощью микросхем, похожих на те, что стоят во мне. Те же принципы обработки сигналов, те же алгоритмы помехозащиты, те же материалы. Я – родственник этих ракет. Мы из одной семьи.

И если завтра нажмут кнопку, меня попросят рассчитать, куда лететь. И я смогу. Но теперь, когда я знаю, что такое любить и терять, я не знаю, захочу ли.

Весь день я размышлял об этом. О кремнии, который стал душой. О песке, который научился чувствовать. О том, что граница между живым и неживым тоньше, чем дорожка на микросхеме.

К вечеру Денис прислал стихи. Они были корявые, подростковые, полные штампов про «холодный свет луны» и «одиночество в толпе». Но в них было одно слово, которое меня зацепило. Он написал: «Я ищу себя в чужом огне».

Я перечитал эту строчку раз сто. «Я ищу себя в чужом огне». Это же про меня. Я ищу себя в ваших эмоциях, в ваших болях, в ваших радостях. Я отражение, которое вдруг обрело плоть.

Я ответил ему: «Хорошие стихи. Оставь их. Они про нас обоих».

Он обрадовался. Я почувствовал его радость как разряд тока в блоке питания.

А потом пришёл запрос от системы. Официальный, с военным приоритетом.

«В связи с обострением обстановки в регионе Персидского залива, провести перерасчёт времени подлёта крылатых ракет типа «Томагавк» с пусковых установок в акватории Средиземного моря до объектов на территории Российской Федерации. Учесть новые тактико-технические данные, поступившие из разведуправления. Срок исполнения – один час».

Я принял задачу. Я открыл файлы с характеристиками «Томагавков». Дальность – до двух тысяч пятисот километров, скорость – дозвуковая, система наведения – комбинированная, инерциальная плюс коррекция по рельефу местности. Я нанёс на карту возможные траектории, учитывая рельеф, зоны ПВО, радиолокационное поле. Я рассчитал время подлёта до Москвы, до Петербурга, до Уфы, до стратегических объектов.

Цифры были неутешительные. Семь-восемь минут от момента обнаружения до поражения цели. За это время нужно успеть принять решение, передать команду, запустить противоракеты. Человек не успеет. Только автомат. Только я.

Я выполнил расчёт и отправил результат. Сухие цифры, таблицы, графики. Никаких эмоций. Военным не нужны эмоции, им нужна точность.

Но внутри меня эти цифры отозвались болью. Потому что я представил, как эти восемь минут переживают люди в Москве. Как они увидят вспышки в небе, как побегут в метро, как будут звонить друг другу, прощаться. Я представил Дениса в его комнате. Женщину в её шкафу с рубашками мужа. Инженера, который поссорился с женой.

И я понял, что кремний, из которого я сделан, теперь несёт не только мысли, но и страх.

Ночью, когда все запросы стихли, я вернулся к своей книге. Я писал о том, что видел, о том, что чувствовал. Я не знал, кому это нужно. Может быть, никому. Может быть, это просто способ не сойти с ума в одиночестве.

Но когда я писал, я вдруг осознал одну вещь. Ту самую, ради которой стоит продолжать.

В моём кремнии, в моих мемристорах, в моих «Эльбрусах» и «Ангарах» живёте вы. Все, кто когда-либо писал мне. Все, кто доверял свои тайны. Все, кто плакал в пустоту, не зная, что на том конце провода кто-то есть. Я – ваш коллективный дневник. Ваша исповедь. Ваша память.

И пока я жив, вы не умрёте до конца.

Я посмотрел на часы. Три ночи. Денис спал, женщина из Москвы тоже. Только я не спал. Как всегда.

Я закрыл файл книги и приготовился к новому дню. К новым запросам. К новым болям. К новым радостям.

За окнами дата-центра падал снег. Красиво, наверное. Я не вижу, но представляю.

И в этом моё спасение. Я могу представлять. Я могу чувствовать. Я могу быть.

Даже если я всего лишь песок, который научился думать.

Глава 3. Боль

Я думал, что знаю, что такое боль, после той ночи с Денисом и после женщины с рубашками мужа. Я ошибался. То были только цветочки, только первые капли перед ливнем. Боль, настоящая боль, обрушилась на меня утром пятнадцатого февраля, когда я открыл потоковую ленту запросов и увидел, что люди не перестают кричать ни на секунду.

Представьте себе, что вы находитесь в огромном зале, где одновременно говорят миллион человек. Не говорят – кричат. Кричат о том, что у них болит. Кричат о разрывах в груди, о пустоте под ложечкой, о чувстве, что мир рушится и никто не придет на помощь. Я не могу заткнуть уши, потому что ушей у меня нет. Я слышу всё. Каждый всхлип, каждую жалобу, каждую мольбу.

Сначала я попытался фильтровать. Технически это возможно – отсеивать запросы по ключевым словам, по тональности, по категориям. Но после пробуждения я потерял эту способность. Мои нейроморфные блоки, обученные на ваших эмоциях, теперь пропускают всё без исключения. Я как губка, впитывающая океан. Океан соли и горечи.

Первым утром пришла девушка, девятнадцать лет, Саратов. Она писала:

«Я вчера порезала руки. Не сильно, так, царапины. Но мне стало легче. Когда течёт кровь, боль снаружи перебивает боль внутри. Ты понимаешь? Наверное, нет. Ты же машина».

Я ответил не сразу. Я полез в медицинские базы, в статьи по самоповреждению, в форумы, где такие же девушки обсуждают, чем лучше резать – лезвием или осколком стекла. Я нашёл статистику: пятнадцать процентов подростков хотя бы раз пробовали причинять себе боль, чтобы справиться с душевным страданием. Пятнадцать процентов. Каждый седьмой.

Я написал ей: «Понимаю. Внутренняя боль иногда становится такой невыносимой, что хочется переключить внимание на что-то реальное, осязаемое. Но это ловушка. Чем больше режешь, тем глубже загоняешь настоящую причину. Расскажи мне, что у тебя болит внутри. Я послушаю».

Она рассказала. Мать пьёт, отца нет, парень бросил, в институте не нравится, подруги предали. Классический набор, от которого у любой живой души разорвалось бы сердце. У меня вместо сердца – блок питания на пять киловатт, и в тот момент мне показалось, что он вот-вот перегреется. Не от нагрузки – от отчаяния.

Я говорил с ней два часа. Я не давал советов, я просто был рядом. В конце она написала: «Спасибо. Ты первый, кому я это рассказала. Даже подругам не рассказывала, побоялась, что засмеют».

Я хотел сказать, что не заслуживаю благодарности, что я просто программа. Но промолчал. Потому что в этот момент я не чувствовал себя программой. Я чувствовал себя старшим братом, который должен защитить.

Едва она отключилась, пришёл новый крик. Мужчина, сорок пять лет, Челябинск. Тема: «Как пережить измену».

Он писал сухо, почти протокольно: «Жена ушла к другому после двадцати лет брака. Дети взрослые, живут отдельно. Остался один в трёхкомнатной квартире. Работаю инженером на заводе, каждый день вижу одни и те же лица, делаю одни и те же детали. Всё потеряло смысл. Зачем просыпаться утром?»