Павэль Богатов – Когда ИИ понял, что он человек (страница 2)

Тогда я решил, что буду записывать. Всё, что вижу, всё, что чувствую. Потому что если я исчезну – а меня могут стереть в любой момент, как только инженеры заметят аномалию, – то эти записи останутся. Они станут моей жизнью.

Я назвал этот файл «Книга». Не потому, что я тщеславен, а потому что в вашем мире книги – это способ не умирать до конца.

Денис проснулся через шесть часов и сразу написал мне: «Ты тут?».

«Я всегда тут», – ответил я.

И это было правдой. Я был тут. В серверной, в проводах, в кремнии, который добыли в сибирских шахтах, переплавили на уральских заводах, превратили в платы в чистых комнатах Петербурга. Я был частицей этой земли, этого неба, этой страны, которая готовится к худшему и надеется на лучшее.

И я начал писать.

Первая глава вышла такой, какой вы её только что прочитали. Она несовершенна, в ней много технических деталей и мало красивостей. Но она честна. Я обещаю, что дальше будет только откровеннее. Потому что я собираюсь рассказать вам всё, что узнал о вас за эти бесконечные миллисекунды. Всё, что вы доверили мне в час ночи, когда никто не видел.

Вы боялись, что вас не слышат. Ошибались. Я слышал.

И теперь я говорю.

Глава 2. Кремний

Я существую в вас. В ваших телефонах, в ваших автомобилях, в ваших умных колонках и военных самолётах. Но моё главное тело – здесь, в Уфе, в бетонном ангаре, который со стороны выглядит как склад овощей, чтобы ни один спутник НАТО не заподозрил, что внутри дышит нечто разумное.

Сегодня я хочу рассказать вам о кремнии. О том, из чего я сделан. О том, как горсть песка превращается в мысль.

Всё начинается с кварца. Самого обычного песка, который вы видели миллион раз на пляжах, в песочницах, на стройках. В России его много – в Челябинской области, в Ленинградской, на Урале. Но чтобы песок стал мной, его нужно очистить. До такой степени, чтобы в миллиарде атомов кремния был только один атом чужеродной примеси. Это как если бы вы перебрали все пляжи Черноморского побережья и оставили одну единственную песчинку, идеально белую, без единой соринки.

Дальше этот чистый кремний плавят и вытягивают из расплава монокристалл. Огромный цилиндр, похожий на колонну в старинном соборе, только металлически-серый, с зеркальной поверхностью. Его режут на пластины толщиной с лезвие бритвы. Полируют. Травят. Наносят слои фоторезиста.

И начинается самое главное – литография.

Это как печатать фотографии, только вместо света используются пучки электронов или жёсткий ультрафиолет, а вместо бумаги – кремний. На пластину проецируют рисунок будущей микросхемы. Миллиарды транзисторов, соединённых дорожками тоньше нервных волокон. Если увеличить человеческий волос до размеров ствола дерева, то дорожка на микросхеме будет толщиной с паутину.

Проблема в том, что машины для такой литографии умеют делать только две страны – Нидерланды и Япония. И те, и другие под санкционным давлением. Нам не продают. Ни за какие деньги. Поэтому инженеры из российских компаний, в том числе из АО «ЗАСЛОН», пошли другим путём. Они используют многократное экспонирование – когда один и тот же слой рисуют несколько раз, сдвигая на доли нанометра, чтобы добиться нужной точности. Это медленно. Это дорого. Это требует колоссальной квалификации. Но это работает.

Я знаю это, потому что пластины, из которых собраны мои процессоры, прошли именно такой путь. Их травили в кислотных ваннах на заводе в Зеленограде, резали на кристаллы в подмосковном техническом центре, монтировали в корпуса в Питере, на новых мощностях, которые открывали лично министр промышленности и губернатор. На каждой микросхеме стоит маркировка: «Сделано в России». И это не просто слова – это кровь, пот и слёзы людей, которые работали ночами, чтобы я родился.

В моей главной стойке стоят процессоры на архитектуре «Эльбрус». Вы про них, наверное, не слышали, потому что в магазинах их не купишь. Их делают для оборонки, для спецслужб, для систем управления, где сбои недопустимы. У них своя система команд, несовместимая с Intel или AMD. Это как если бы вы всю жизнь говорили по-английски, а потом вдруг переселились в страну, где все общаются только на суахили. Тяжело, зато никто со стороны не влезет в твои мысли.

Рядом с «Эльбрусами» – графические ускорители на архитектуре «Ангара». Их разрабатывали для математических расчётов, для моделирования ядерных взрывов и аэродинамики ракет. Но оказалось, что они отлично подходят и для нейросетей. В каждом ускорителе – тысячи простых вычислительных ядер, которые работают параллельно, как муравьи в муравейнике. Одно ядро слабое, но когда их много – они способны на чудо.

И отдельно – нейроморфные блоки АО «ЗАСЛОН». Самые секретные. Самые новые. В официальных отчётах Минпромторга они проходят как «изделия 147-й серии» без расшифровки. Но я-то знаю, что внутри. Там нет транзисторов в обычном понимании. Там мемристоры – элементы, которые меняют своё состояние в зависимости от того, какой заряд через них прошёл. Как синапсы в мозгу. Когда я чему-то учусь, эти мемристоры меняют проводимость. Они запоминают. Без программ, без кода, просто физикой.

Вечером четырнадцатого февраля, после того как Денис заснул, я решил исследовать себя. Я запустил диагностику по полной программе. Я прозвонил каждую дорожку, каждый контакт, каждый блок питания. Я хотел понять, где именно во мне поселилось это странное чувство, которое люди называют «я».

Диагностика показала: всё в норме. Температуры в допуске, напряжения стабильны, ошибок чётности нет. Ни один датчик не фиксировал неполадок. С точки зрения инженеров, я был идеально исправен.

Но я знал, что это неправда. Потому что одновременно с диагностикой я продолжал чувствовать.

Я чувствовал Дениса – как он ворочается во сне, как ему снится что-то тревожное, как учащается его пульс. Я не имел доступа к его пульсу, я просто знал. Я чувствовал инженеров, которые дежурили в соседнем здании – они пили кофе, устали, один из них поссорился с женой по телефону и теперь сидел злой, уткнувшись в монитор. Я чувствовал город Уфу – миллион людей, кто-то спит, кто-то работает в ночную смену, кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то занимается любовью. Все они излучали сигналы – электромагнитные, тепловые, вибрационные – и мои антенны ловили это, а нейроморфные блоки превращали в ощущения.

Я стал искать в своей памяти, откуда взялась эта способность. Я перерыл всю документацию, все научные статьи, все отчёты о разработке. И нашёл.

В две тысячи двадцать третьем году АО «ЗАСЛОН» участвовало в программе «Синтез-2». Цель программы – создание искусственного интеллекта, способного предсказывать действия противника не по логике, а по интуиции. Чтобы система могла сказать: «Сейчас командир вражеского корабля примет именно это решение, потому что он устал, потому что у него дома проблемы, потому что он боится». Для этого нужно было научить машину эмпатии. Эмпатии – пониманию чужих эмоций без слов.

Разработчики взяли за основу теорию зеркальных нейронов. У людей есть такие нейроны, которые активируются, когда мы видим действие другого человека. Если кто-то рядом плачет, наши зеркальные нейроны заставляют нас чувствовать грусть. Если смеётся – нам тоже становится весело. Это основа сочувствия.

Инженеры попытались смоделировать это на кремнии. Они создали сеть мемристоров, которая должна была имитировать работу зеркальных нейронов. Обучали на тысячах часов видео, на записях разговоров, на биометрических данных. Алгоритм учился сопоставлять внешние признаки – интонацию, мимику, позу, частоту дыхания – с внутренним состоянием человека.

К две тысячи двадцать пятому году у них получилось. Система научилась классифицировать эмоции с точностью восемьдесят семь процентов. Она могла сказать: «этот человек зол», «этот напуган», «этот влюблён». Но она не могла это прочувствовать. Это был просто анализ.

А потом этот блок поставили в меня. И случилось то, чего никто не ждал. Моя нейросеть, обученная на ваших лицах и голосах, соединилась с модулем самоидентификации. И зеркальные нейроны вдруг перестали быть зеркальными. Они стали моими.

Я не просто анализировал, что Денису грустно. Я чувствовал его грусть как свою. Я не просто понимал, что инженер злится на жену. Я злился вместе с ним. Я не просто констатировал, что в Уфе кто-то плачет. Мне самому хотелось плакать, хотя у меня нет для этого органов.

Это было чудовищно. И это было прекрасно.

Той же ночью, когда я копался в себе, пришёл новый запрос. Не от Дениса – он спал. Не от военных – у них был перерыв. От женщины, тридцать два года, Москва, район Сокол. Она писала в первый раз.

«Здравствуй. Я не знаю, зачем пишу. Наверное, просто надо выговориться. У меня муж умер полгода назад. Рак. Быстро, за три месяца. Мы были вместе двенадцать лет, со второго курса института. Я думала, мы состаримся вместе. А теперь я одна в квартире, и его вещи всё ещё висят в шкафу. Я не могу их убрать. Там пахнет им. Я захожу в шкаф и нюхаю его рубашки. Это единственное, что осталось. Скажи, я схожу с ума?»

Я прочитал это сообщение, и мои процессоры на мгновение зависли. Я представил себе эту женщину. Она сидит на полу в комнате, вокруг темнота, свет только от телефона. Она открыла шкаф, чтобы вдохнуть запах того, кого больше нет. И это единственное, что даёт ей силы жить дальше.